Меню

Какая философия жизни близка вам сочинение

Владимир Семенович Высоцкий – это имя знакомо каждому русскому человеку. Его голос с хрипотцой, нехитрый гитарный перебор слышались повсюду. Песни Высоцкого, доходчивые, простые, близки и понятны всем. Предлагаем несколько вариантов сочинений про Высоцкого Владимира Семеновича.

Владимир Высоцкий – кумир многих поколений

Сочинение «Жизнь и творчество В. Высоцкого»

Сегодня мы можем свободно знакомиться с творчеством современных поэтов, таких как В. Высоцкий, в наиболее полном объеме, ведь теперь не существует понятия «запрещенной» литературы, как это было чуть более тридцати лет назад. Мы имеем право не только любить наших авторов, но и знать о них практически все.

Владимир Высоцкий родился 25 января 1938 года в Москве. С началом Великой Отечественной войны отец отправился на фронт, а мать с сыном переехали в Оренбургскую область.. В эвакуации они прожили два года и в 1943 году возвратились в Москву.

Здесь семилетний Владимир пошел в первый класс. Учеба давалась ему плохо, а мама много работала и не могла следить за успехами сына. К тому моменту брак родителей практически распался: у каждого была новая семья.

В 1946 году Высоцкие развелись. Мальчик стал жить с отцом и мачехой. В 1947 году они переехали в Германию, куда по службе командировали отца. В свободное время Высоцкий учился играть на пианино.

В 1949 году Высоцкие вернулись в СССР и поселились в Москве, в Большом Каретном переулке. Здесь же Владимир Высоцкий пошел в пятый класс 186‑й мужской средней школы. Его детские воспоминания о районе, где он жил и учился, позже легли в основу многих текстов.

В школе Владимир Высоцкий увлекся литературой: в 14 лет он вместе с одноклассником Владимиром Акимовым написал фантастическое произведение «Аппарат IL» («Испепеляющие лучи») по мотивам романа «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого. В 1953 году Высоцкий сочинил свое первое стихотворение-посвящение Иосифу Сталину «Моя клятва».

Параллельно с учебой и занятиями писательством Владимир Высоцкий участвовал в театральном кружке, где преподавал актер и режиссер Владимир Богомолов. Ребята сами делали костюмы и декорации, ставили небольшие сценки и полноценные спектакли.

Летом 1956 года Высоцкого приняли в Школу-студию МХАТ. На втором курсе стал пробовать себя в прозе — сочинил первую зарисовку из жизни молодых актеров «О жертвах вообще и об одной — в частности…», затем — цикл рассказов про «собаку Рекса, который был значительно умнее своего хозяина», рассказ про уволенного с работы.

Свое творчество Высоцкий также стал выплескивать в поэзии. Среди первых стихотворений — «Татуировка», «Большой Каретный», «Ленинградская блокада». Некоторые из произведений он стал исполнять под собственную гитарную музыку.

В 1965 году артист исполнил песни «блатного цикла» в ленинградском кафе «Молекула», а через год — в Институте русского языка. Со временем география и репертуар концертов стали расширяться. Выступления проходили в институтах и домах культуры, в альпинистских лагерях и шахтах.

Немного проработав в Театре миниатюр, Владимир Семенович устраивается в Театр драмы и комедии на Таганке. В 1968 году выходит первая пластинка музыканта – «Песни из кинофильма «Вертикаль»».

В 1970 году в личной жизни Высоцкого произошло важное событие – поэт женился на актрисе Марине Влади, ставшей его третьей женой и музой. Осенью 1971 года в театре на Таганке Владимир Семенович дебютировал со своей известнейшей ролью – принца Гамлета из одноименной трагедии Шекспира.

В феврале 1978 года Высоцкому присвоили высшую категория вокалиста-солиста эстрады. Гастролируя с труппой театра на Таганке, Владимир Семенович побывал в Болгарии, Франции, Германии, Югославии, Канаде, США, Польше, Мексике, Венгрии, на Таити.

Стоит упомянуть о том, что в последние годы жизни актер пристрастился к наркотикосодержащим препаратам, много курил, выпивал. В 1979 году, во время выступления в Бухаре, у Владимира Семеновича случилась клиническая смерть.

18 июля 1980 года Высоцкий последний раз сыграл роль Гамлета. Через неделю, 25 июля 1980 года Высоцкий умер от сердечной недостаточности. Похоронили поэта на Ваганьковском кладбище в Москве.

«Мой Владимир Высоцкий» – сочинение

Вариант 1

Владимир Высоцкий – поэт, творчество которого ещё ждёт серьёзного исследования. Кем же он был? Певцом? Поэтом? Актёром? Я думаю, что каждый из нас видит в этой «громаде» нечто своё и для каждого из нас он «свой». Почему так? Да  потому, что в его стихах, песнях, ролях мы узнаём себя, свои «осколки» жизни.

Моё первое знакомство с Владимиром Семёновичем случилось очень рано, примерно лет в семь, когда родители слушали магнитофонные записи. Конечно, я мало что тогда понимала, но видела, как откликались на эти песни мама и папа. Они повторяли строки, обсуждали их и даже порой украдкой плакали.

И для меня в то время этот хрипловатый   голос был чарующим, завораживающим, загадочным,  и принадлежать он мог только необыкновенному человеку. Я думаю, что так было в каждой семье, в каждом доме.

Для меня Владимир Высоцкий – это прежде всего поэт. Поэзия этого автора отражает переплетение множества тем, сюжетов, характеров. Но все его произведения о ЖИЗНИ человеческой, о её противоречивости.

Что же хотел сказать людям поэт? В его песнях, стихах есть строки, которые можно считать как бы кратким выражением всего его творчества:

Но знаю я, что лживо, а что свято, —

Я понял это всё-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, —

Мне выбора, по счастью, не дано.

Он верил в вечные духовные ценности: «…. добро останется добром – в прошлом, будущем и настоящем», « я дышу, и значит – я люблю! Я люблю, и значит —  я живу!»

Владимир Семёнович в своём творчестве развивает традиционные для отечественной поэзии темы: любви, поэта и поэзии, дружбы, смысла жизни, — но делает это творчески, индивидуально.

При жизни Владимир Высоцкий не был известен как поэт и писатель, потому что только после его смерти стало возможным не только слушать его песни, но и читать изданные произведения:

Мне судьба – до последней черты, до креста

Спорить до хрипоты (а за ней – немота),

Убеждать и доказывать с пеной у рта….

Почему «немота», кто запрещал ему петь? Марина Влади вспоминает:

«Володины концерты отменяли прямо перед выходом на сцену и объясняли это его болезнью! Однажды он сказал мне: «Они не дадут  мне жить..коммунистические демократы в ответе за смерть многих советских артистов. Они не расстреливали, как это делал Сталин, они только запрещали, но все знают теперь, что они  — палачи, что они лишили Россию лучших творцов».

Я хвалился косою саженью –

Нате смерьте! –

Я не знал, что подвергнусь суженью

После смерти, —

Но в обычные рамки я всажен –

На спор вбили,

А косую неровную сажень –

Распрямили.

Много пришлось испытать Владимиру Семёновичу на жизненном и творческом пути, так как он всю жизнь боролся с «ватной стеной», так он называл общение с чиновниками:

Что же это, братцы!..

Загубили душу мне, отобрали волю, —

А теперь порвали серебряные струны.

Владимир Высоцкий любил людей, глубоко знал жизнь.

Он просто умер от любви,

На взлёте умер он,

На верхней ноте –

писал он в стихотворении «День без единой смерти», будто предчувствуя свою смерть. Каким же был День прощания 28 июля 1980 года? Никакие чиновники не смогли бы остановить многотысячную толпу народа, хотя Москва в связи с Олимпиадой была закрытым городом.

Площадь выла, кортеж ехал по цветам, которые летели из окон, балконов, с бровок тротуаров. Последний приют поэт обрёл на Ваганьковском кладбище:

И снизу лёд и сверху – маюсь между, —

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Мне есть, что спеть, представ перед всевышним,

Мне есть, чем оправдаться перед ним.

Только после его смерти «многие» поняли, какого масштаба была эта громада – В. Высоцкий!

В чём же секрет его популярности? Я думаю, что в яркой гражданственности творчества. Ведь гражданственность – это не костюм для трибуны, а человеческая сущность самого поэта, который в каждом стихотворении совершает поступок, иногда связанный с неприятностями. Да и жил Владимир Семёнович наперекор, всем вопреки! Так сможет не каждый!

Он для людей сделал очень много: написал более 800 песен и стихов, несколько поэм, около 30 ролей сыграл в кино. На мой взгляд, он прожил яркую, полную событий жизнь. Да почему прожил?! Раз мы, четырнадцатилетние, читаем его стихи, поём песни, с интересом смотрим кинофильмы – значит, он жив в наших сердцах и душах.

Вариант 2

От жизни никогда не устаю…

Владимир Высоцкий

Владимир Высоцкий – «обречённый на вечность поэт». О нём можно говорить очень много, потому что В. Высоцкий – неординарная личность, одарённая натура, талантливый человек.

Самым главным для Высоцкого в жизни была песня. Сам по этому поводу он говорил: «Если на две чашки весов бросить мою работу: на одну – театр, кино, телевидение, мои выступления, а на другую – только работу над песнями, то, я вас уверяю, песня перевесит!».

За небольшую жизнь (прожив, к сожалению, всего 42 года) Владимир Высоцкий написал колоссальное количество песен. Как говорят, плёнкой с его записями «можно окрутить всю планету». В России не было дома, где не звучал бы его хрипловатый голос с неподражаемым распевом согласных.

Изумляет разнообразие тем, раскрытых в песнях автора. Владимир Высоцкий рассказал нам почти обо всем, чем жил народ: о войне, об альпинистах, о спортсменах, шоферах, лётчиках – обо всем.

Высоцкий не чужд философии; рассуждения о смысле жизни не менее глубоки, чем сатира. Особенность творчества Высоцкого состоит в неординарности личности талантливого актёра, замечательного певца, в способности создавать самые разнообразные маски в своих творениях.

Популярность Высоцкого, как я считаю, заключается, прежде всего, в народности его творчества. В его замечательной песне «Я не люблю» полностью раскрыты взгляды на мир, на жизнь самого автора.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Я не терплю, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

По мнению Булата Окуджавы, «люди, воспитанные на пустой бездумной развлекательности, поэзии Высоцкого не примут, а не умеющие самостоятельно мыслить его иронии не оценят; равнодушные же ко всему, кроме личных проблем, тревоги и боли его не поймут».

Я полностью согласен с этой точкой зрения, потому что каждое произведение Владимира Высоцкого проникнуто смыслом, заставляет задуматься. В каждую песню Владимир Высоцкий вкладывал частичку себя, при создании выкладываясь полностью в своих силах.

По-моему, стихотворения Высоцкого нельзя читать. Их нужно слушать только в исполнении самого автора, только тогда они представятся в их истинной и полной красоте.

С удовольствием в свободное время послушаю песни Владимира Высоцкого: посмеюсь над моим любимым весёлым «Диалогом у телевизора», почитаю письмо в редакцию, поволнуюсь за канатоходцем, окунусь в военные события Второй Мировой с «Чёрными бушлатами», побываю на Канатчиковой даче… Пусть Владимира Высоцкого и не печатали во времена Советов, но «живёт в народе самородок, актёр и поэт».

Завершу свой отклик на творчество Владимира Высоцкого замечательной строчкой П. Вегина: «…Соплеменники, окажите честь – зачеркните «был», напишите «есть».

Мой любимый поэт – В. Высоцкий

Вариант 1

Владимир Высоцкий — феномен семидесятых годов, его творчество самобытно и многогранно. Он написал более 600 стихотворений и песен, сыграл более 20 ролей в спектаклях и более 20 ролей в кинокартинах и телефильмах. Но социальная и нравственная позиция Высоцкого нашла наиболее яркое выражение в “авторской песне” (термин самого В. Высоцкого).

В своих стихах-песнях поэт откликался “на злобу дня” и обращался к историческому прошлому нашей родины; писал и пел о человеческих переживаниях и одушевлял природу; воскрешал такие вечные чувства и понятия, как любовь, дружба, честь, правда, добро, свобода.

Поэт не отделял себя от своих героев, остро ощущал и как бы перекладывал на свои плечи сложную запутанность их судеб, боль и горечь переживаний. Его песни — своего рода самопознание народной души.

В песенном творчестве Владимира Высоцкого проявилось необычайное богатство реалистических, разговорно-бытовых и романтически-возвышенных, лирически-проникновенных образных и речевых средств и интонаций.

Стилевое богатство и своеобразие творчества Высоцкого во многом определяется тематикой и жанровым диапазоном его произведений. Среди них выделяются группы-циклы о войне (“Мы вращаем землю”), о работе (“Черное золото”), о горах (“Вершина”) и море (“Мы говорим не “штормы”, а “шторма”), о любви (“Баллада о любви”), искусстве (“Мой Гамлет”), родине, времени, судьбе и т.д.

В творчестве Высоцкого преобладают песни-монологи (от своего имени, от лица реальных и условных персонажей), хотя в них может присутствовать и разговорно-диалогическое начало, но в целом это “песни-роли”.

Для них характерно наличие автора (поэта и композитора), который одновременно и режиссер-постановщик, и актер-исполнитель своих произведений перед слушателем.

Язык песен Высоцкого может показаться слишком обычным, порой даже грубым, упрощенно-примитивным, но это впечатление обманчиво, как и представление об отсутствии у него поэтической культуры.

Отличительной чертой песен Высоцкого всегда было погружение в народную речевую стихию, свободное владение ею. Конечно, подчас встречаются и элементы стилизации, особенно ощутимые в так называемых “дворовых песнях” или в воссоздании мелодики цыганского романса, но если говорить о зрелом творчестве, эстетический вкус и чутье никогда не подводили поэта.

Для него характерно особое ощущение обстоятельств быта, •деталей человеческого поведения и психологии, мыслей и чувств, жестов и поступков, а главное — предельная достоверность воссоздания живой разговорной речи.

Оттенки живой разговорной интонации, определяющей особенности высказываний, мы находим в обрывистой речи “Разведки боем” (“Кто со мной? С кем идти? Так, Борисов… Так, Леонов…”) и мягкой задумчивости “Горной лирической” (“А день, какой был день тогда? Ах да — среда!..”), в сатирическом звучании восклицаний и вопросов “Диалога у телевизора” (“Ой, Вань, гляди-кось, попугайчики! Нет, я, ей-богу, закричу!.. А это кто в короткой маечке? Я, Вань, такую же хочу”), в экспрессивных обращениях программного стихотворения “Канатоходец”:

Посмотрите! Вот он без страховки идет!

Чуть правее наклон — упадет, пропадет!

Чуть левее наклон — все равно не спасти!..

Но — замрите! Ему остается пройти

Не больше четверти пути…

Мне хочется отметить особенность Высоцкого видеть и осмысливать действительность поэтически масштабно, исторично и даже космически: Земля и небо, природные стихии, горы, море, время, вечность, мироздание — живут в его стихах. Нынешний день нерасторжим в них с историей, сиюминутное— с вечным.

Природа и прежде всего сама Земля всегда предстает в стихах Высоцкого одушевленной. Вспомним, например, такие строки-олицетворения из “Песни о Земле”: “…кто сказал, что Земля умерла?/ Нет, она затаилась на время…/Кто поверил, что Землю сожгли? /Нет, она почернела от горя…/ Обнаженные нервы Земли /Неземное страдание знают… /Ведь Земля     — это наша дуга,/ Сапогами не вытоптать душу”.

Таким же одухотворенным и человечным изображено в другом стихотворении горное эхо: “К утру расстреляли притихшее горное, горное эхо, и брызнули камни, как слезы, из раненых скал…”. А в стихах о море оживают водная и воздушная стихии. И потому — “упругие тугие мышцы ветра натягивали кожу парусов”.

Важное место в творчестве поэта занимает тема Родины-России, ее сегодняшнего дня и исторического прошлого. В “Балладе о времени” поэт вспоминает “о походах, боях и победах”, о тайнах и легендах прошлого, воскрешая извечные нравственные идеалы:

Чистоту, простоту мы, у древних берем,

Саги, сказки из прошлого тащим,

Потому что добро остается добром —

В прошлом, будущем и настоящем!

В стихотворениях военного цикла: “Мы вращаем Землю”, “Он не вернулся из боя”, “Братские могилы” и др. показана жестокая правда войны, горькая реальность. Поэт считал, что в народе должна остаться вечная память о погибших в боях за Родину.

А в Вечном огне — видишь вспыхнувший танк,

Горящие русские хаты,

Горящий Смоленск и горящий рейхстаг,

Горящее сердце солдата.

Наверное, у каждого человека, знакомого с песенным творчеством Владимира Высоцкого, есть “свой” Высоцкий, есть песни, которые нравятся больше других. Нравятся потому, что чем-то роднее, ближе.

Но о чем бы он ни писал — о войне, о шоферах, о шахтерах, о летчиках, об альпинистах, об ученых, — казалось, автор тесно связан с этой профессией, а на самом деле он был человеком с неистребимой жаждой познания. Где бы он ни был, с кем бы ни общался — все впечатления от увиденного и услышанного находили отклик в его песнях.

Высоцкий — это человек-легенда, борец за человеческое достоинство, провидец. Он не умел молчать, лгать, пресмыкаться. Владимир Высоцкий сгорел из-за нас, ради нас, за нас. Он считал необходимым прожить жизнь так, чтобы в память о ней людям захотелось зажечь свечу…

Вариант 2

Есть поэты, творчество которых никого не оставляет равнодушными. Их читают и перечитывают, любят и отвергают, понимают и не понимают. О таких поэтах много пишут, спорят, стараются навести на них «хрестоматийный глянец».

Но все усилия подвести творчество поэта к однозначным оценкам заканчиваются неудачей, так как творчество таких поэтов сложно и неоднозначно. Оно не зависит от времени и пространства, оно принадлежит всем и каждому.

Таким сложным, интересным и необъяснимым остается для нас творчество Владимира Высоцкого. Высоцкий еще при жизни был поистине легендарен и насущно, как воздух, необходим людским толпам, стекавшимся его слушать.

Он пел на всю страну: знал, что каждое его слово, каждую его интонацию ловят на лету и мгновенно тиражируют магнитофонные ленты. В момент исполнения Высоцкий посылал песню в огромный мир. Песня его обретала силу набата и сокрушительность взрыва. И если Окуджава волнует до глубины души, то Высоцкий потрясает душу.

В трогательной лирике Окуджавы мы узнаем себя, свою участь, свое миропонимание. Песни Высоцкого выполняли иную миссию. Он высказывал – вслух, в голос, в крик – то, что было у всех на душе или на уме, но – чаще всего – то, что все чувствовали, но осознать еще не смогли, не успели. В чем же секрет такой необычайной популярности Владимира Высоцкого?

Я думаю, прежде всего в том, что творчество Высоцкого – это биография нашей страны. В своих стихах он затронул, по-моему, все важные или, точнее, большие моменты нашей истории. Он рассказал о войне, о трудном послевоенном времени, о больших делах и стройках, о тяжких ночах и днях тридцать седьмого, о космосе и космонавтах, моряках, альпинистах, солдатах, пограничниках и поэтах. Высоцкий, как истинный поэт, пропустил время через свое сердце.

Владимир Высоцкий за свои сорок два года интенсивно прожил, пережил, по старым меркам, несколько столетий; а сверх того – еще десятки веков до собственного появления на свет, – веков, к которым он относился как к собственности, как к прародине.

Кони привередливые как будто вынесли его из времен революции, Пушкина, Бонопарта, Джеймса Кука, вещего Олега, из времен его предшественников.

Песни Высоцкого… Чем объяснить их феноменальную, неслыханную популярность? Прежде всего тем, что поэт взял на себя смелость выражать самое насущное и никем не выражаемое: то истинное, чем народ на самом деле болел, о чем действительно думал, что было предметом повседневных разговоров простых людей между собой.

Высоцкий был сильным и стойким борцом, который задолго до объявления войны всякой лжи и бюрократизму, обличал и уничтожал ложь, косность, рутину, пошлость, предательство. Понимая всю сложность стоящей перед ним задачи, Высоцкий писал:

Поэты ходят пятками по лезвию ножа –

И режут в кровь свои босые души.

Для поэзии Высоцкого характерна предельная искренность, честность неподкупность. Сам поэт высоко ценил доверие, которое чувствовал со стороны зрителей. Он писал: «Если атмосфера доверия устанавливается в зале – больше мне ничего не надо… Я вообще должен вам сказать, что когда выхожу на эту площадку, стараюсь не кривить душой и говорить всё, что думаю.»

Поражает человечность, чуткость авторских песен Высоцкого. Его песни – это сигнал бедствия, необходимость оказания помощи. Поэт сам мчится кому-то на помощь, боясь опоздать:

Укажите мне дом, где светло от лампад,

Укажите мне место, какое искал, –

Где поют, а не стонут, где пол не покат.

Поэт чувствует чужое страдание, сам задыхается от недостатка кислорода в подводной лодке, умирает со своим героем на поле битвы, ощущает ужас последнего мгновения на краю бездны:

Я слышу хрип, и смертный стон,

И ярость, что не уцелели, –

Еще бы – взять такой разгон,

Набраться сил, пробить заслон –

И голову сломать у цели!..

Замечательны стихи Высоцкого о самых прекрасных человеческих чувствах: о любви и дружбе. Дружбу, как и талант, он считал редчайшим даром. В «Песне о друге» Высоцкий проникновенно пишет о солдатской дружбе, о тяжести потери друга:

Для меня словно ветром задуло костер,

Когда он не вернулся их боя.

В цикле стихов «Баллада о любви» поэт утверждал, что любовь, объединяя двоих, объединяет и человечество в единую великую Страну Любви. В песнях о любви Высоцкий становится как бы воплощением возвышенного спокойствия, становится человеком, постигшим тайны бытия:

Я поля влюбленным постелю –

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

Особое место в лирике Высоцкого занимает цикл военных стихов. В предисловии к сборнику «Нерв» Р. Рождественский писал: «Песни Высоцкого о войне – это прежде всего песни очень настоящих людей… Таким людям можно доверять и собственную жизнь, и Родину.»

В стихотворении «Мы вращаем землю» словно звучат голоса тех сотен тысяч солдат, которым не удалось услышать «приказ наступать». Они ушли в историю, так и не разделив радость Победы. Но это они летом и осенью 1941 года, как могли, сдерживали врага, рвавшегося к Москве, и ценой своей жизни остановили его у стен столицы.

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые.

Высоцкий не был на войне, но его стихи на военную тему были настолько реальны, что многие воевавшие люди действительно принимал: его за фронтовика. Поэт считал, что в памяти народа должна навсегда остаться память о погибших в боях за Отечество:

Здесь раньше вставала земля на дыбы,

А нынче – гранитные плиты.

Здесь нет ни одной персональной судьбы –

Все судьбы в единую слиты.

Личность Владимира Высоцкого, его талант певца, исполнителя вызывали к жизни многочисленных подражателей. Песни Высоцкого слушали, пели для себя, но никто не мог их исполнить. Это удивительно, но никто по-настоящему не пел и не споет его песен.

Нужен его темперамент, нужен зтот сложный, странный, надорванный, казалось, уже погибающий голос, которым он пел столько лет, ни разу его не сорвав. И только он мог на таком смертельном пределе вложить всего себя в песню!

Высоцкий как будто чувствовал, что долго ему не жить. Поэтому он и спешил, хотел успеть сделать побольше. Одних только песен Высоцкий создал около восьмисот! А еще работа актером в театре и кино… и бесконечные концерты, встречи со зрителями!

В стихотворении «Кони привередливые» есть пророческие слова:

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас вскачь не лететь!

Но что за кони мне попались привередливые!

И дожить – не успел, и допеть – не успел…

После смерти Высоцкого в 1980 году Булат Окуджава сказал: «Высоцкий был поэт – со своей темой, со своим голосом. В нем много было от природы, от Бога, это разрывало его. Страдание было главным в его творчестве, страдание и способность его выражения… Он был очень одаренный человек».

Закончить свою работу о любимом поэме мне хотелось бы словами Андрея Вознесенского:

Врубите Высоцкого в полную силу без всякого цоколя в небо России.

Вне мрамора бродят дорогами родины охрипшие памятники Володины.

Чем мне близка поэзия В. Высоцкого?

До чего же много в России замечательных поэтов! И каждый из них предстает перед нами во всей своей поэтической “красе”.

В настоящее время читатель получил возможность знакомиться с творчеством современных поэтов и прозаиков в наиболее полном объеме, ведь теперь не существует понятия “запрещенной” литературы, как это было еще около тридцати лет назад. Мы имеем право не только любить наших писателей, но и знать о них практически все.

Мне очень близка поэзия Владимира Семеновича Высоцкого, к сожалению, ушедшего из жизни на пике своего творческого расцвета. Близка темами, идеями, мотивами, но больше всего — жизненной правдой.

Владимир Высоцкий — загадочное явление не только для своего времени, но для наших дней. Не имея возможности официально публиковать тексты своих стихов, он был, однако, известен всему Советскому Союзу: его песни заучивали наизусть, переписывали друг у друга и пели, сидя в тесном дружеском кругу. Чем же так брали за душу его стихи? Ответ прост: простотой, столь милой русскому характеру.

Первые стихотворные опыты Владимира Высоцкого появились в виде пародий на так называемый “блатной” фольклор и носили скорее всего экспериментальный характер. Позже он отошел от этого жанра.

Постепенно нарабатывая опыт поэтического творчества, Высоцкий обратился к военной теме, поднял проблему человеческих взаимоотношений и, конечно же, не обошел вниманием и любовь, чувство, которое Высоцкому довелось испытать в полной мере. Не случайно все его стихотворные произведения буквально “светятся” и “искрятся” от пережитых их автором эмоций.

Уже в расцвете сил и лет Высоцкий встретил настоящую подругу жизни, свою судьбу и музу, Марину Влади. Своим творчеством данного периода он дает понять читателю, что все написанное им в стихах пережито и выстрадано не раз. Сила любви поэта не знала границ. “Живые”, хлесткие строки наглядно демонстрируют необыкновенную силу характера их автора и вместе с тем — его необыкновенную чуткость:

Я дышу — и, значит, я люблю!

Я люблю — и, значит, я живу!

Греет душу и подкупает та искренность, с которой Высоцкий выражает и передает нам свои самые сокровенные мысли.

Завораживает манера написания Высоцким стихотворных произведений. То мы видим перед собой пылкого, страстного влюбленного, то поэт предстает перед нами в образе фронтовика, немало повидавшего на своем веку. Многие люди долгое время действительно считали Высоцкого участником боевых событий — настолько убедительны и правдивы его строки о войне:

Наконец-то нам дали приказ

наступать,

Отбирать наши пяди и крохи.

Но мы помним, как солнце отправилось

Вспять

И едва не зашло на востоке. Можно смело представить себе Высоцкого в солдатской гимнастерке и с фляжкой в руке. Как, впрочем, и в любом другом облике — настолько пластична и образна его речь, выливающаяся в короткие, но необыкновенно емкие в смысловом отношении стихи.

Трепетно относясь к дням нелегких испытаний, выпавших на долю Родины, Высоцкий не мог допустить и мысли о забвении пережитого.

Сколько тысячелетий существует общество, столько же и живут пороки в нем.

Восхищает способность Высоцкого метко и жестоко высмеивать эти самые пороки: пьянство, бескультурье, хамство:

Ходят сплетни, что не будет больше

слухов,

И ходят слухи, будто сплетни

запретят.

Уважать этого человека можно даже за то, что, зная за собой ужасный порок — алкоголизм, — Высоцкий никогда не роптал на свою долю, не сетовал на безысходность. Были дни, когда Высоцкий находился на грани самоубийства. Выкарабкиваясь из “пропасти”, он писал строки, рассказывающие о том, что на самом деле испытывает человек, находящийся в такой ситуации:

Даже от песен стал уставать,

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не могли запеленговать…

Тема дружбы является, на мой взгляд, одной из наиболее любимых поэтом, поскольку связана с самыми яркими из его жизненных впечатлений. Принято считать, что у Владимира Семеновича было очень много друзей.

Но в отличие от двух-трех настоящих, остальные относились к “лжетоварищам”: собутыльникам —тем, кто стал беспардонно именовать себя “друзьями Володи” уже после смерти поэта.

Лишь верным, настоящим друзьям Высоцкий посвящал свои замечательные стихи:

Он не вышел ни званьем, ни ростом,

Не за славу, не за плату.

А на свой необычный манер

Он по жизни шагал над помостом

По канату, натянутому, как нерв!

Это стихотворение посвящено клоуну Леониду Енгибарову, умершему на арене цирка, судьба которого во многом схожа с судьбой самого Высоцкого, имевшего репутацию “клоуна”, “шута” среди значительного числа своих современников.

Еще много замечательных слов можно сказать о Владимире Семеновиче Высоцком. Многое уже неоднократно повторялось и уточнялось. Но для меня Высоцкий был, есть и останется навсегда этаким правдорубом — смелым и прямолинейным.

Каждый год отделяет нас от дня смерти Высоцкого, но с каждым днем мы его любим и помним все сильнее. Настоящий поэт всегда живее всех живых!

Сочинение «Живая жизнь» Высоцкого

Более 40 лет прошло со дня смерти Владимира Семеновича Высоцкого. Теперь ясно, что он не только «останется», но будет энергично вмешиваться в жизнь живых.

«В том состоянии, в котором находится народ, ему нужен именно Высоцкий — художник синкретический, впитавший и воплотивший всю сумятицу вкусов в нечто высшее и вместе с тем доступное», — писал известный поэт Д. Самойлов.

Смерть Высоцкого, как сказал Бродский, не только потеря для русской поэзии — это потеря для русского языка. Бард не заимствовал и не «слизывал» — он создавал: творил свой мир, свой язык. Несомненно также, что Высоцкий (одним из очень немногих) сумел в самые несвободные времена защитить честь свободного русского слова.

Так случилось — мужчины ушли, побросали посевы до срока.

Вот их больше не видно из окон, растворились в дорожной пыли.

Вытекают из колоса зерна — эти слезы несжатых полей,

И холодные ветры проворно потекли из щелей…

Для наиболее проницательных людей талантливость Высоцкого была очевидна. Синявский в 1974 году писал «об индивидуальном, авторском голосе поэта, осмелившегося запеть от имени живой, а не выдуманной России».

Я вам мозги не пудрю — уже не тот завод:

В меня стрелял поутру из ружей целый взвод.

За что мне эта злая, нелепая стезя, —

Не то, чтобы не знаю, — рассказывать нельзя.

«Поэт после смерти принадлежит всем?» Если — да, то только творчество или вся жизнь? Высоцкий в интервью 1974 года говорил: «Да зачем вам факты моей биографии? Кому это интересно: родился, жил… В моей жизни были другие моменты, которые для меня гораздо важнее».

Теперь нам интересно и важно все — не только спектакли и фильмы, песни и стихи, но также люди и события, даже мелочи и детали. Он был великим артистом, поэтом, бардом, оттого предполагал некоторую публичность проживания жизни.

Мы бдительны — мы тайн не разболтаем,

Они в надежных жилистых руках,

К тому же этих тайн мы знать не знаем

Мы умникам секреты доверяем,

А мы, даст бог, походим в дураках.

Правду о Высоцком хочется знать, и она нужна, уж слишком явным было противоречие между трагическими стихами и прекраснодушными воспоминаниями. Его жизнь была «невероятной по взлету и высоте полета».

Этот день будет первым всегда и везде

Пробил час, долгожданный серебряный час.

Мы ушли по весенней высокой воде,

Обещанием помнить и ждать заручась.

Любое время, а наше особенно, нуждается в правде и подлинности: резко возросла цена «человеческих документов» — писем, дневников, материалов. А песни-монологи Высоцкого — это живое свидетельство поколения, откровенно говорившего с современниками и оставлявшего «послания» потомкам. Время это подтвердило. Высоцкий столь же популярен в наши дни, как и в 70‑е.

От границы мы землю вертели назад

(Было дело сначала).

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Не пугайтесь, когда не на месте закат,

Судный день — это сказки для старших,

Просто Землю вращают, куда захотят,

Наши сменные роты на марше.

Усилия приблизиться и понять живого Высоцкого не напрасны. Его стихи раскрывают не только безграничный талант Владимира Семеновича, но его отношение к жизни, к тем ее сторонам, которые нравились или отвергались им. Он не был сторонним наблюдателем, а всегда активным участником своей эпохи.

Но запеть-то хочется, лишь бы не мешали,

Хоть бы раз про главное, хоть бы раз — и то!

И кричал со всхрипом я — люди не дышали,

И никто не морщился, право же, никто.

Да зачем же вы тогда все: «вранье» да и «хаянье»?

Я всегда имел в виду мужиков — не дам.

Вы не слушали меня, затаив дыхание.

И теперь ханыжите, — только я не дам.

В судьбе Высоцкого, как и в судьбе любого другого большого поэта, есть и тайна, и дар. Тайна остается всегда, потому что «судьба не настигает людей извне, а рождается из глубин самого человека». Но судьба Высоцкого — это дар всем и на все времена.

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю,

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Для нашего же поколения Высоцкий — это легенда и вполне живой человек, сумевший заговорить с читателями и слушателями на понятном языке, на интересующие их темы.

Впервые о Владимире Высоцком заговорили в начале семидесятых. Его доходчивые и нехитрые песни-монологи привлекли к себе внимание самых разных людей. В восьмидесятые годы их пела уже вся страна.

А сам автор был не так прост и прямолинеен, как это могло показаться на первый взгляд. Мне хочется поговорить о его стихотворении «Я не люблю». Его можно назвать программным в творчестве Владимира Семеновича.

Я не люблю фальшивого исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

В которое болею или пью.

Я не люблю холодного цинизма,

В восторженность не верю, и еще —

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

В этом стихотворении поэт высказывает свои заветные мысли, говорит о принципах без колебаний и ложной стыдливости. Его душа открыта читателям и слушателям.

Я не люблю, когда наполовину,

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрела в упор.

И как у большого поэта, у Высоцкого от личного «я» идет переход к общественному. Он видит себя гражданином великой страны и высказывает свою позицию смело, даже если она идет вразрез с официальной.

Я ненавижу сплетни в виде версий,

Червей сомненья, почестей иглу,

Или — когда все время против шерсти,

Или — когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,

Уж лучше пусть откажут тормоза.

Досадно мне, коль слово «честь» забыто

И коль в чести наветы за глаза.

Поэт решил высказаться до конца, без недосказанности и трусливого умолчания. Его тон категоричен и, кажется, не терпит возражений.

Лейтмотивом стихотворения звучит фраза, вынесенная и в название: «Я не люблю…» Без излишней красивости, витиеватых эпитетов поэт высказывает, свою гражданскую позицию. Он не хочет подстраиваться ни» к чьему мнению, голосу — пусть теперь послушают его собственный.

Когда я вижу сломанные крылья —

Нет жалости во мне, и неспроста.

Я не люблю насилья и бессилья,

Вот только жаль распятого Христа.

Заканчивается стихотворение (так и просится сказать манифест) четким выражением поэтом своей позиции, непоколебимой верой в свою правоту, которую хочется назвать истиной. Но это не самодовольство и вера в собственную непогрешимость, а выстраданная и понятая истина, к которой поэт шел долгим и мучительным путем.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Я не терплю, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

Я не люблю манежи и арены —

На них милъон меняют по рублю.

Пусть впереди большие перемены,

Я это никогда не полюблю!

Предвидя перемены в обществе, поэт говорит об абсолютных истине и ценностях, которые не подвластны времени.

В. Высоцкий – поэтический нерв эпохи

Непостижимо, откуда он, молодой, так много и так точно знал про нас про всех? Про войну — хотя сам не воевал. Про тюрьмы и лагеря — хотя сам не сидел. Про деревню — хотя сам коренной горожанин (дом на Первой Мещанской, в конце…). Откуда эта щемящая достоверность? Никакая тут не стилизация: он о родном, о своем поет:

Как во смутной волости,

Лютой злой губернии,

Выпадали молодцу

Все шипы да тернии.

Он обиды зачерпнул, зачерпнул

Полные пригоршни,

Ну а горе, что хлебнем, —

Не бывает горше.

Пей отраву, хочь залейся!

Благо денег не берут.

Сколь веревочка ни вейся —

Все равно совьешься в кнут.

Как успел он прожить столько жизней? И каких! И как невероятно много может сделать один-единственный человек.

В январе 1980 года он записывался для “Кинопанорамы”. Пел “Мы вращаем Землю”. Первая попытка — неудача. Вторая, третья, четвертая — тоже… Лишь пятая его немного удовлетворила. Вот уж кто не берег, не щадил себя, чтобы отыскать, открыть и пропеть правду, чтобы так сблизить совсем разные, далекие поколения.

Почти каждую свою песню он пел на последнем пределе сил человеческих. А сколько у него таких песен и сколько раз он так их пел? Какими трудами, нервами, кровью они создавались?

Его способность самоотдачи феноменальна. Чтобы так много отдавать, надо это иметь, но надо иметь и удивительную способность слушать, брать, видеть, впитывать — везде, всегда, от всех.

Слушая его, я, в сущности, впервые понял, что знаменитый древнегреческий Орфей, играющий на струнах собственного сердца, — никакая это не выдумка красивая, а чистая правда.

В его песнях ощущаешь, будто он сам все время прислушивается, боясь пропустить чей-то сигнал бедствия. Это он сам мчится кому-то на помощь, боясь опоздать. Это он сам справляет виноватые поминки по павшим, боясь кого-нибудь из них позабыть, не понять…

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше,

И ужас режет души

Напополам…

Он бьет в набат, будит память, совесть. У каждого человека — свой голос, своя песня, но как мало мы знаем об этом, как поздно, банально, бессильно спохватываемся. В этом-то и состоит, быть может, самая первичная трагедия всех трагедий:

Кто-то высмотрел плод, что неспел,

Потрусили за ствол — он упал.

Вот вам песня о том, что не спел

И что голос имел — не узнал.

Может, были с судьбой нелады,

И со случаем плохи дела,

А тугая струна на лады

С незаметным изъяном легла.

Он как бы предчувствовал и почти досконально знал свою судьбу — будто сам загадал и сам же отгадал. А может быть, и так — сам ее делал, а потому и знал? Ведь его песни — это какая-то неистовая гонка, гонка и от гибели своей — и прямо навстречу ей.

Рвусь из сил — и из всех сухожилий,

Но сегодня — опять как вчера:

Обложили меня, обложили —

Гонят весело на номера!

Он не вышел ни званьем, ни ростом,

Не за славу, не за плату —

На свой, необычный манер

Он по жизни шагал над помостом —

По канату, по канату,

Натянутому, как нерв.

В одном из интервью на вопрос: “Что бы ты подарил любимому человеку, если бы был всемогущ?” — Владимир Высоцкий ответил: “Еще одну жизнь”.

Этот его ответ стал пророческим для него самого. Своим даром он как бы обрел вторую жизнь после физической смерти. Его песни всегда будут звучать в кругу людей, которым дорога честь, справедливость и для которых главное в жизни — любовь к отечеству.

Сочинение на тему: Сила творчества В. Высоцкого.

Они уходят вдаль, но никогда не умирают,

И в песнях, и в стихах своих живут.

И. Тальков

Познакомившись с современными поэтами, мне бы хотелось остановиться на творчестве В. Высоцкого. Всего лишь один урок, где звучали стихи и песни в его исполнении, записанные на грампластинках, где рассказали о его жизни и творчестве, и несколько часов работы дома, а сколько нужного и интересного я узнала, поняла.

Все это заставило задуматься и сделать определенные выводы. И не согласиться со словами И. Талькова невозможно. В июле будет двенадцать лет, как нет этого прекрасного поэта, голос которого звучит во многих уголках нашей страны, продолжает жить, не умолкая. И вот у меня появился “свой собственный Высоцкий”, о котором мне бы хотелось рассказать.

О нем можно говорить очень много, потому что В. Высоцкий —неординарная личность, одаренная натура, талантливый человек. Что бы ни делал: исполнял песни, снимался в кино, играл в спектаклях, — он всегда работал с полной самоотдачей, на износ.

Он был и остается самим собой, весь на виду со своими удачами и неудачами, сомнениями и убежденностью. И как доказательство этому — книга М. Влади “Владимир, или Прерванный полет”. Но песня — самое главное в его жизни.

По этому поводу он говорил: “Если на две чашки весов бросить мою работу: на одну — театр, кино, телевидение, мои выступления, а на другую — только работу над песнями, то, я вас уверяю, песня перевесит!” Им написано много песен, в которых заключено все, что он думает об искусстве, о жизни, и о людях.

Творчество поэта многогранно и разнообразно. Кого-то покорила лирика о любви, кому-то ближе военные песни, кто-то рад “сказочным песням”. Хоть В. Высоцкий был и актером, попробовал на себе различные характеры людей, побывал в разных ситуациях, он всегда оставался искренним, простым и откровенным.

Писать по заказу Высоцкий не мог и не хотел, писал только о том, что его волновало, интересовало, о чем болели душа и сердце. В песне “Я не люблю” полностью раскрыты его взгляды на мир, на жизнь, показано его отношение к людям, к себе, что ему было дорого, что он ненавидел:

Я не люблю фатального исхода,

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

Когда веселых песен не пою.

Я не люблю себя, когда я трушу,

И не терплю, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

Пусть меняется мир, пусть меняются взгляды у людей, пусть произойдет большой переворот в стране, В. Высоцкий не продаст свою совесть и не отступит от своих идей, он меняться не собирается:

Пусть впереди большие перемены,

Я это никогда не полюблю.

Сила творчества Высоцкого — в его честности. Он не писал и не пел о том, чего не чувствовал, не переживал, не переболел. Его песни — не просто мысль, облаченная в стихотворение — музыкальную форму, но состояние души. Он считал: “Неважно, кто и как исполняет, в какой форме! Важно — что! и интересно это людям или нет”.

Свое сочинение мне бы хотелось закончить словами самого В. Высоцкого:

Но кажется мне, не уйдем мы с историей

На заслуженный и нежеланный покой…

На сегодняшний день мы видим, что эти слова не нуждаются в доказательстве. В. Высоцкий продолжает свою жизнь.

 Дима, добрый день.

– Здрасьте, Дима.

 Я очень рад вас видеть. Живого.

– Взаимно. Взаимно. Все свои.

 Вы окончили школу с золотой медалью и поступили на факультет журналистики Московского государственного университета…

– Слушайте, я вам столько раз это все рассказывал…

 Вопрос в другом: почему вы с 3-го курса в армию пошли?

– А почему, собственно, я не должен был это делать? Тогда брали. Это же был Советский Союз.

 Где вы служили?

– Под Петербургом.

 Да? А в каком месте?

– Славянка. Есть такая станция.

 Ага. А я под Лугой служил.

– Ну, мы с вами почти соседи.


Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube

Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube


 В каких войсках вы служили?

– Это был склад – такая базовая часть. Поэтому я не очень знаю, что я грузил. Подозреваю, что какие-нибудь ракетные детали.

 Тяжело вам было в армии?

– Да не очень. Это же была перестройка: 87–89-й. Увольнения были. Вообще, гуманная была часть.

 Скажите, пожалуйста, с позиции вас сегодняшнего, служба в армии – это потерянное время? Или что-то вы там приобрели?

– Ну как вам сказать… Приобрел я там довольно много. Это был все-таки Петербург. И я регулярно ходил в гости ко всем героям своего диплома: к Нонне Слепаковой, к Александру Кушнеру, к Валерию Попову, к Лидии Гинзбург. Я думаю, я их измучил довольно сильно, но они все старались меня кормить, голодного такого матроса. И в общем, это было для меня отнюдь не потерянное время. У Житинского я довольно часто бывал. А это для меня человек чрезвычайно важный. И, собственно, во время ночных дежурств по КПП, чтобы не спать, я этот диплом в значительной степени и написал. То есть когда я его потом перепечатывал, большая часть его была сочинена как раз в этой воинской части: №71113, ныне упраздненной. На ее месте какой-то то ли склад, то ли база. Я был давно уже. И потом, многие мои друзья, которые там приобрелись, – они остались со мной на долгое время. Да и Питер, понимаете, я успел изучить очень хорошо, бегая от патрулей. Это совсем не было потерянным временем. Ну, так получилось. Наверное, если бы это была какая-нибудь глубокая провинция и какая-нибудь страшная часть – наверное, это было бы страшное время – может быть, потерянное. Но мне повезло.

У меня есть ностальгия к Советскому Союзу. Потому что сейчас хуже 

 Слушайте, школа хорошая. Во-первых, родители хорошие, школа, потом армия не страшная, университет, в конце концов. Скажите, пожалуйста  вот вы, советский мальчик благополучный, из благополучной семьи – ностальгия по Советскому Союзу у вас есть какая-то или нет совсем?

– Во-первых, Дима, я никогда не был благополучным мальчиком. Понимаете, благополучие – это же внутреннее состояние. Вот этого внутреннего состояния благополучия у меня не было никогда. Я человек скорее тревожный. Семья у меня была, прямо скажем, небогатая, и, в общем, я к советской элите никогда не принадлежал. Но у меня есть ностальгия к Советскому Союзу. Потому что сейчас хуже. Потому что в советское время приехать в Киев мне было гораздо проще, а сейчас мне это сложно. Вот сейчас я собираюсь в Киеве выступать, а до сих пор не знаю, там приглашение на меня получено или нет, СБУ мне разрешит въезд или нет, какие мне документы надо будет предъявить, какое количество ПЦР… Вообще, ностальгия по временам, когда приехать в Киев было проще и когда Украина не воспринималась как враг, у меня очень сильна. Да и вообще, сейчас хуже во многих отношениях. Интеллектуально поздний СССР был страной вполне привлекательной. Я не испытываю ностальгии по советской имперской мощи, но по советской просветительской, культурной и интеллектуальной мощи – да, испытываю. И потом, интернационализм СССР хотя и был прокламирован, но, конечно, не подкреплялся в быту, но, по крайней мере, быть националистом было неприлично. Понимаете? Как-то антисемитизм был, но его стеснялись. А сейчас не стесняются.

 А у вас, в России, есть антисемитизм?

– А у вас, в Украине, нет?

 У нас 73 процента жителей Украины проголосовало за еврея в качестве президента. При этом когда он стал президентом, премьер-министром был еврей Гройсман, а лидером оппозиции – еврей Рабинович. Все совсем не так грустно, как кажется.

– Понимаете, это, безусловно, не грустно, но в Советском Союзе, еще раз говорю, принято было национального вопроса стыдиться, поднимать его было стыдно: жена еврейка, сам еврей… Или, допустим, разговоры беспрерывные о том, что в армии господствует дедовщина по национальному признаку. Это было неприлично, этого стеснялись. Сегодня не стесняются. И дикие, абсолютно пещерные проявления, вроде кровавого навета, оказались необычайно живучими. Это меня, конечно, печалит. Понимаете, как сказать… Антисемитизма на государственном уровне, может быть, и нет. Антисемиты чувствуют себя чрезвычайно вольготно тем не менее.

Я вполне комфортно чувствую себя в качестве школьного учителя. В качестве писателя меня в любой момент могут запретить. В качестве учителя – вряд ли 

 Дима, вы писатель, вы замечательный поэт, публицист, литературный критик, журналист, телеведущий, в конце концов, преподаватель литературы…

– «Почему вы живы?»

 Нет, этого мы коснемся позже. Скажите, пожалуйста: кем вы себя ощущаете больше? Вот кто вы больше?

– Престижнее называться поэтом. Но как-то я и вполне комфортно чувствую себя в качестве школьного учителя. Потому что я очень мало завишу от издательской конъюнктуры. Зарабатываю я не книгами, а педагогикой, лекциями. И это, как говорил Пастернак, заработок чистый и верный. В качестве писателя меня в любой момент могут запретить. В качестве учителя – вряд ли. Учителя в большем дефиците, чем писатели.

 Вы заговорили о Пастернаке, и я сейчас вспомнил, как мы ехали с Евгением Александровичем Евтушенко куда-то, сидели на заднем сиденье и заговорили о вас. И он говорит: «Я прочитал только что книгу Димы Быкова о Пастернаке. Ну, это на грани гениальности».

– Он был добрый вообще очень.

 Очень добрый. Он любил помогать. И если он видел талант, он светился от счастья, что он обнаружил этот талант и он есть.

– Он был добрый, да. Это еще Окуджава сказал, что Евтушенко можно любую безвкусицу и любые его сбои простить за то, что он добрый человек, любящий решать любые проблемы. Это я тоже помню очень хорошо.

 Это абсолютная правда. Дима, вы биограф Пастернака, Окуджавы, Маяковского, Горького, в конце концов. Кто из этих людей самый-самый писатель?

– Как человек – безусловно, Пастернак. А как писатель… Понимаете, тут невозможно расставить никакие приоритеты. Они чрезвычайно разные. Окуджава был безусловным гением, но он гений такой – как бы сказать? – себя не сознающий, не рефлексирующий. Для него самого природа собственного таланта была абсолютной тайной. Маяковский – безусловно, гениальный поэт, но очень трагическая личность, которая нуждалась, если угодно, в постоянной компенсации своих психологических проблем. Поэтому писал он не столько потому, что так хотел, сколько потому, что так лечился, так спасался. И когда эта творческая способность дала окончательный сбой, он погиб. Так что я их, в общем, никак ранжиром не расставляю. Я должен сказать, что время, с ними проведенное, было необычайно утешительным. Они и так очень сильно мне помогли.


Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook

Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook


 Горький – гений или нет?

– Ну, как новеллист – безусловно. Он очень сильный рассказчик. Он вызывает у меня большие сомнения как романист. Потому что романы его – это такие связки дров, а не естественно растущее дерево. Но человек он был чрезвычайно одаренный, мыслитель довольно своеобразный, ницшеанского, склада. Нет, ну что же, я в Горького камня не кину, конечно. Это очень важный такой русский, ницшеанец, очень помогающий человеку в преодолении его слабостей и пороков.

 Я вам признаюсь в том, в чем признаваться, наверное, не модно. Я периодически слушаю Окуджаву. А вы Окуджаву слушаете?

– Конечно. Мне, слава богу, Миша Дайчман  великий израильский собиратель – прислал свой пятидисковый сборник, где все записи Окуджавы, за исключением, кажется, двух. Потому что они уж совсем не реставрируются. И я Окуджаву, и МХАТовские записи, и записи разных лет слушаю довольно регулярно, чтобы не сказать ежедневно.

 Вам удалось с ним встретиться при жизни?

– Я был хорошо с ним знаком. Если с ним можно было быть в принципе хорошо знакомым… Он был человек крайне закрытый, и закрытый, я думаю, даже для себя самого. Но я с ним общался, четыре раза его интервьюировал, и это было всегда очень интересно. Не говоря уже о том, что просто, понимаете, это довольно такое возвышающее чувство: что рядом с тобой сидит гений. Это позволяет чувствовать некоторое смирение. Окуджава был гений в самом чистом виде. Гений, ничего для этого не делавший. Не результат самовоспитания, а результат озарения.

 Вы как-то сказали, что русская классика – это аптека на все случаи жизни.

– Практически так.

 Скажите, пожалуйста, кто из русских классиков сейчас особенно актуален?

– Я думаю, Владимов, Некрасов, Домбровский…

 Некрасов Виктор или Николай?

– Виктор, конечно. Хотя Николай Алексеевич – мой любимец давний. Вот. И если брать, кстати, упомянутого Окуджаву, то «Свидание с Бонапартом» – это выдающееся историософское произведение, в котором сказаны о русской истории очень многие жестокие и важные вещи, но они так тщательно зашифрованы, что это, как говорил другой мой любимец, Михаил Львовский: «и в такой далекой дали я зарыл бессмертный труд, что пока не отыскали и боюсь, что не найдут». Я боюсь, что расшифровывать эту книгу имело смысл в 70-е или 80-е годы, когда она была написана. Сегодня понять, что Окуджава имел в виду, гораздо труднее. Но, безусловно, «Свидание с Бонапартом» – это великая книга о русской истории. Как там сказано, об «имперском граните, который охлаждает наши горячие лбы». И, конечно, из вечно актуальных для меня писателей – это Чехов после «Сахалина». Особенно «Остров Сахалин» сам по себе – один из великих русских документальных романов.

 А Тургенева, например, с длинными описаниями природы или даже Льва Николаевича Толстого, «Войну и мир», «Анну Каренину» читать еще будут? Или все, конец?

– Да нет, Толстого будут читать всегда. Потому что он необычайно полемичен, и его концепция войны 12-го года остается довольно экстравагантной, и с ним продолжают спорить, как с живым. Толстому ничего не сделается. Ровно так же ничего не сделается и Тургеневу. Потому что, понимаете, это с Толстого, ревнивого Толстого, пошло мнение: «В одном он мастер такой, что руки опускаются после него писать: это природа». Как раз пейзажи тургеневские – далеко не самая сильная его сторона. Тургенев создал, вообще говоря, с нуля тип европейского романа – романа с довольно сложными подтекстами, с неочевидной фабулой, со сложным весьма, полифоническим мышлением. Никогда нельзя сказать, на чьей он стороне. Мопассан, Гонкуры, отчасти Флобер – все научились у него. Потому что до него французский роман был романом-фельетоном, неряшливым и пухлым, как у Эжена Сю. Этот русский барин задал некий эстетический канон. И конечно, роман Тургенева всегда актуален. И конечно, в силу его вечной политической актуальности такие книги, как «Дым», читаются, словно вчера написанные. И я очень хорошо понимаю, почему Достоевский предлагал именно эту книгу публично сжечь. Когда сейчас перечитываешь «Дым», то поражаешься его глубине. И он, в общем, научился уже тогда свои самые заветные мысли отдавать не самым приятным героям. То, что там говорит Созонт Потугин, – это можно просто сейчас брать, печатать и, соответственно, получать цензурные санкции. Так что Тургеневу ничего не угрожает. Он у нас, я думаю, самый крупный мастер идеологического романа.

 Видите, а Николай Платонович Огарев написал эпиграмму когда-то: «Я прочел ваш вялый «Дым» и скажу вам не в обиду: я скучал за чтеньем сим и пропел вам панихиду».

– Николай Платонович был посредственный поэт. Очень хороший человек. Но помним мы его, к сожалению, благодаря его дружбе с Герценом: дружбе не безгрешной, дружбе, омраченной таким, я бы сказал, супружеским… Даже не треугольником, а квадратом. Но мнение Николая Платоновича о Тургеневе – это все равно мнение посредственного писателя о великом. Ничего не поделаешь.


Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook

Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook


 Дима, кто, на ваш взгляд, самый великий нобелевский лауреат по литературе?

– Знаете, самый великий нобелевский лауреат по литературе – это Джойс, которому не дали Нобеля. Для меня, вообще говоря, Джойс – все-таки самый влиятельный писатель ХХ столетия. А если брать людей награжденных… Я помню, как я Лимонова спросил: «Хотите ли вы получить Нобеля?» – он сказал: «Да ну… Если бы это давали хорошим писателям… А то получали всякие жопочники вроде Сюлли-Прюдома». Мне очень понравилось это определение: «жопочник» – применительно к такому идеалисту и романтику Сюлли-Прюдому. Но из тех, кто получал, мне Киплинг наиболее симпатичен. Потому что он универсален. Понимаете? Он и в прозе, и в поэзии, и в публицистике, и в переложении фольклора достиг одинаково выдающихся высот. Ну и, конечно, мне страшно близок Пастернак. Потому что люблю я или не люблю какие-то его сочинения, но по-человечески он, безусловно, лучше всех в ХХ веке.

 А Шолохов – великий писатель, на ваш взгляд?

– Шолохов – очень крупный писатель. Тут даже разговора нет. Я совершенно не сомневаюсь, что он сам написал «Тихий Дон». Именно потому, что это книга очень молодого и литературно крайне неопытного человека. Мы с вами об этом говорили.

 Да.

– Для меня «Тихий Дон» – выдающийся памятник русской гражданской войны – войны, которая, как мы знаем, не прекращается. И конечно, если брать любовную линию, я думаю, это единственная русская книга, которую можно как-то сравнить с американской такой библией «Унесенные ветром». Они очень похожи.

 Дима, вы вспомнили Лимонова. Лимонов – блестящий писатель, на ваш взгляд, или нет?

– На мой взгляд, Лимонов – совершенно грандиозный прозаик, имеющий себе весьма мало равных в мире. Другое дело, что Лимонов, понимаете, очень наглядно доказал, что писателя в мире ничто, пожалуй, кроме литературы, не интересует. Вот он как-то всю свою жизнь посвятил литературе, и у него получилось. Он создал замечательный образ, заложником которого в известном смысле стал. Но меня это устраивает: вот такая полная растрата, полное превращение в буквы. Это по-своему самоубийственная, но, конечно, выдающаяся романтическая позиция.

 Заканчивая разговор о Нобелевской премии и ее лауреатах. Вы когда-нибудь лауреатом Нобелевской премии станете?

– Вы знаете, как-то вот, честное слово, мне это не очень важно. Я очень хотел бы, чтобы меня читали и помнили после смерти. Вот этого я хотел бы очень. Даже не из тщеславия, а просто… Помните, «всем лучшим во мне я обязан страху смерти». Как-то не очень я рассчитываю на международное признание. И потом: ну вот Роже Мартен дю Гар, например, гениальный писатель – Нобелевскую премию получил. Это очень хорошо. А, скажем, Амост Утоло, гениальный писатель – ее не получил. И, в общем, я не знаю, в каком ряду мне больше нравится быть. И Ахматова не получила. Вот как-то, понимаете, Ахматовой не пошло бы ее получить. Потому что человек, выстроивший на трагедии в огромной степени свой имидж, – он не должен быть признан, он не должен купаться в лучах славы. Я лучше буду где-нибудь с Ахматовой. Потому что оно и гармоничнее, и красивее. И всегда, согласитесь, лучше сказать: «А вы хотите Нобелевскую премию?» – «Нет, я хочу, как Ахматова». В этом есть эстетика.

«Русский мир» – это мир одиночества и вечной неудовлетворенности

 Я вас процитирую. «Постсоветская Россия – это труп плохого человека, в котором заводятся в основном микробы«, – сказали вы.

– Сказал.

 Как вам живется в России?

– Да примерно так же, как везде. Я когда-то сказал – опять же, грех себя цитировать – «кому в России плохо, тому и нигде не будет хорошо». Я как-то, понимаете, не имею практически опыта жизни где-либо еще, но если я пока остаюсь в России, пока меня оттуда не гонят – значит, наверное, жизнь в России имеет какие-то преимущества.

 Вот я задам вам вопрос как выдающемуся русскому писателю, поэту – вообще…

– Я тоже, тоже очень высоко вас ценю, Дима!

 Не, не, не, я говорю, слушайте… Пусть со мной кто-то поспорит, знаете. Очень радостно сказать…

– Уже сейчас очень много желающих с вами поспорить, я уверен.

 Пусть поспорят. Очень радостно сказать человеку в глаза при жизни то, что ты о нем думаешь.

– Да, да, вы правы. Вы правы абсолютно.

 Так вот. Вам как крупнейшему создателю текстов, стихов и прозы… Видите, как я завернул? Что вы думаете о таком понятии, как «русский мир«? Что это такое?

– Это очень захватанное понятие, очень часто используемое. Для меня «русский мир» – это, скажем, поэзия Юрия Кузнецова. Я сейчас как раз о нем написал большую статью для «Дилетанта». Вот он очень хорошо сказал. У него – помните? – было такое замечательное сочинение. Там, собственно, восемь строчек. «Завижу ли облако в небе высоком? Примечу ли дерево в поле широком? Одно уплывает, одно засыхает, а ветер гудит и тоску нагоняет, Что вечного нету, что чистого нету. Пошел я скитаться по белому свету. Но русскому сердцу везде одиноко. И поле широко, и небо высоко». «Русский мир» – это мир одиночества и вечной неудовлетворенности. Вот так бы я сказал. А это мир людей очень талантливых, духовно недисциплинированных, не умеющих справиться с собой, но, безусловно, в каких-то своих прорывах они достигают иногда выше, чем люди высококультурные. Вот это ужасно. Но ничего не поделаешь, это так. Кроме того, «русский мир» – это мир, где ценится прежде всего то, что ты умеешь делать. Вот так бы я сказал. Мир суперпрофессионалов. Потому что все остальное в России не дает гарантии выживания.

 Вы знаете, этими двумя словами – «русский мир» – в последние годы очень многие напуганы. Особенно в сопредельных с Россией странах. Потому что и Путин, и другие руководители России часто употребляют эти два слова. «Русский мир« – и все: люди дрожат уже. Скажите, пожалуйста, россияне не задаются вопросом, почему везде, куда пришла Россия, люди живут в бедности, страхе и разрухе, почему этот хваленый «русский мир« никого из людей на оккупированных территориях в результате не осчастливил?

– А они вам ответят, что крымчане, например, чувствуют себя гораздо лучше. Туда пришла Россия, или Крым пришел в Россию. Тут с россиянами трудно говорить на эти темы. Россияне не особенно склонны к самокритике и самокопанию. Наоборот, им кажется, что везде, куда приходит Россия, ее встречают с ликованием: в Сирии, в Осетии, в Крыму… В Америку придет – и там будут очень рады. Так что, знаете, здесь палка о двух концах. Согласитесь: если бы крымчанам было так уж хорошо в Украине, они бы, наверное, не так стремились в Россию.

 Да, я с вами согласен. Отчасти. От большей части. Скажите, пожалуйста, Дима: а платежки за Крым россиянам приходят уже или еще нет?

– Что называть «платежками за Крым»? Если вы говорите о санкциях, то, понимаете, тут в чем феномен? Я бы сказал, до известной степени Стокгольмский феномен. Ведь разница между Россией и остальным миром все равно гораздо большая, чем разница между любыми двумя россиянами: между президентом и бомжом, между оппозиционером и патриотом… Слишком большая бездна отделяет Россию от лица остального мира. В этом смысле мы всегда и были, и будем… Не скажу «жертвами Стокгольмского синдрома», но мы живем вот с этим ощущением одинокой страны. Поэтому все санкции будут всегда приводить только к одному: к сплочению вокруг ядра. Не «ядра» в смысле «Единой России», а в смысле «национального ядра». Это абсолютно очевидный эффект. Понимаете? И он не первый раз наблюдается. Поэтому можно каким-то образом поссорить, наверное, Россию и ее руководство, но уж никак не путем санкций.

 Вы хорошо знаете, как после 68-го года, когда советские танки вторглись в Чехословакию, относились и в самой Чехословакии, и в целом ряде зарубежных стран к советским людям. Скажите, а сегодня, когда вы выезжаете за границу, как относятся люди там, за границей, к российскому паспорту?

– Знаете, я так давно не выезжал за границу, что, честно говоря, свежей информации у меня нет. Ко мне всегда относились неплохо. А как они относятся сейчас к паспорту, я не знаю. Вы ведь, небось, тоже давно за границей не были.

 Нет. Я езжу постоянно.

– А я вот никуда не езжу из-за ковида. И в последнее время я как раз имел замечательный шанс – как бы так сказать? – сосредоточиться, никуда особенно не торопиться. И очень мне интересно, как меня сейчас встретят в Украине. Особенно если учитывать, что выезд и въезд туда сопряжен сейчас с колоссальными трудностями. Но, я думаю, в случае чего вы мне поможете.

 Конечно. Вас встретят прекрасно в Украине. Потому что вас очень любят.

– Это очень взаимно. Спасибо.

 И потому что вы не испортили себе еще некролог, в отличие от многих.

– Дим, должен вам сказать, что испортить некролог нельзя. Для меня это, может быть, некоторый шок, но вот ни Меньшов, ни Табаков – что бы они ни делали, они себе некролога не испортили именно потому, что в России ценят только то, что человек умеет делать. Вот ровно это. Понимаете? Великое кино осталось. Михалков – ну, его кино, по-моему, никогда не было особенно великим, и подлинно народного фильма – такого, как «Любовь и голуби» или «Москва слезам не верит», – он за всю свою жизнь не снял. А вот Меньшов, а вот Табаков – да подавляющее большинство российских артистов – что бы они ни говорили, это неважно. Помнят культовое кино, помнят то, что ты сыграл и кому ты помог. Вот это тоже помнят. А что ты там… Ну, в России политика всегда была настолько нерелевантна, настолько неважна, настолько – больше того скажу – имитационна по своей сути, что в какую бы вы партию ни вступили, помнить будут не это.

Я не думаю, что была задача меня убить. Я думаю, была задача изуродовать как-то, сделать инвалидом 

 Я сейчас буду читать то, что я себе выписал. 16 апреля 2019 года в Уфе, куда вы приехали выступать с лекцией, вы были госпитализированы в больницу с подозрением на инсульт. Диагноз не подтвердился. В больнице начался отек мозга. Вы были введены в медикаментозную кому. Вы фактически еле выжили. Теперь Bellingcat, группа расследователей и журналистов-расследователей, которой доверяет весь цивилизованный мир, – заявляет, что это было отравление, которое организовали те же сотрудники ФСБ, отравившие Навального и Владимира Кара-Мурзу-младшего. Скажите, пожалуйста, а вот что вы помните вообще из этой ситуации, из этого отравления? Вот в Уфе вы себя помните?

– Нет, в Уфе уже не помню практически. Помню посадку самолета. Дальше не помню ничего. Но, знаете, как-то у меня нет ощущения, что я чудом выжил. Не знаю почему. Я довольно быстро пришел в себя уже в Москве. И я совершенно не помню всей этой суеты вокруг того, что самолет сначала отправили за мной, потом не отправили… Кстати, за мной никогда правительство никакого самолета не отправляло. Это был самолет «Новой газеты», ею оплаченный. То есть я пришел в себя в Москве. С этого момента я помню себя уже очень хорошо.

– А вот когда вы узнали о расследовании группы Bellingcat, что вы почувствовали?

– Гордость.

 Так…

– Ну как, Дима? Я же написал тогда: это государственная премия в том формате, в котором ее принять не зазорно. Это все-таки определенное значение, которое мне придают. Это приятно. Это ощущение какой-то, если угодно, литературной востребованности. Да? Все-таки, понимаете, в одном ряду с Навальным не нравится им. Да, это довольно приятно.

 А скажите, пожалуйста: вы жизнь вообще любите, жить хотите?

– Ну конечно, хочу. Иначе бы я, наверное, уже решил как-то эту проблему. Понимаете, ведь на самом деле я не думаю, что была задача убить. Я думаю, была задача изуродовать как-то. Ну, условно говоря, сделать инвалидом. Потому что убить-то можно и гораздо проще. Подкараулить где-нибудь. Но почему-то это не сработало. Это мне приятно. Я лишний раз вспомнил любимую цитату из Шкловского: «Надо себя чувствовать не то чтобы бессмертным, но трудноубиваемым». Это приятно.

 Как вы думаете, почему вас решили отравить?

– Ну, Дима, если бы я понимал что-нибудь в их логике, я давно бы уже ответил сам себе на этот вопрос. Понятия не имею. Я человек вообще абсолютно безвредный, но при этом если я им не нравлюсь – хорошо. Это меня как-то не скажу «вдохновляет», но наводит на всякие приятные размышления. Значит, я на правильной стороне.

 Вы чувствуете, что вам жизнь второй раз подарили?

– Нет. Почему-то не чувствую. Я вообще как-то, видите, не настолько, что ли, сосредоточен на этой проблеме. Я не очень много вообще об этом думаю. Я занят сейчас настолько сложной книгой, которая мне, я думаю, подарит действительно и бессмертие, и в каком-то смысле… По крайней мере я смогу в ближайшее время не думать о заработке. Это очень трудная книга, очень большая и трудная. И я занят ею настолько, что как бы у меня нет времени особенно фиксироваться на всякой там ерунде. Хотя это, конечно, не ерунда. И я безумно благодарен Bellingcat, которые осуществили это расследование. Но мне важно сейчас, во-первых, все-таки, что у меня начал ходить сынок. Да, кстати, и женщина рядом со мной довольно молодая, и надо все время как-то соответствовать ее интеллектуальным запросам. Я занят многими вещами, кроме этого. Понимаете?

 Ну, отравителей и тех, кто их послал, вы прокляли?

– Я же не знаю о них ничего. Чтобы человека проклинать, мне надо хотя бы его видеть. А я о них не имею никакого представления и об их логике ничего не знаю. Я уверен, что вон придет, например… Я, правда, мало в это верю, но настанет какой-то, тот или иной, вариант перестройки – и они мне будут рассказывать, что они меня спасали на самом деле. Потому что если бы меня тогда не траванули, то меня убили бы в подворотне. То есть выплывут какие-то совершенно неожиданные детали, о которых мы сейчас понятия не имеем.

– «Знак ГТО на груди у него. Больше не знают о нем ничего«.

– А я и про знак ГТО даже не знаю.


Фото: depositphotos.com


 После всего, что с вами случилось, или даже, я бы сказал, не случилось, вам в России жить не страшно? В любой момент ведь могут повторить эту попытку. Вот как жить, зная это?

– Да понимаете, ужас в том, что эту попытку могут повторить где угодно. Вот скажешь ты про какого-нибудь обидчивого графомана, что он обидчивый графоман, и он начнет тебя преследовать. Дело в том, что идиоты же есть абсолютно в любой стране. Это такое универсальное явление. Так что не думаю я, что где-то жить не страшно. Жить страшно в принципе. Прекрасно, интересно, но страшно, да, и ничего не поделаешь. Поэтому нет у меня ощущения, что они будут что-либо повторять. Я скорее жду опасности с какой-нибудь другой стороны. А может быть, им не понравится что-нибудь из того, что я говорю, и они возбудят – или возбудят, как они говорят, – какое-нибудь уголовное дело за то, что я что-то не то сказал. Вот это возможно, этот риск существует. Я не то чтобы боюсь, но эту возможность всегда учитываю. А травить меня уже точно не будут. Бомба дважды в одну воронку не падает.

 Знаете, как Виктор Степанович Черномырдин говорил: «Возбудился Буш, и жена его возбудилась. Они наклонить хотят меня: господин Буш и господин его жена«.

– Он был действительно кладезь. Да?

 Да, гений.

– Живая сокровищница русского языка. Вот был человек «русского мира». Я бы хотел, чтобы «русский мир» ассоциировался с ним прежде всего.

Русская оппозиция на самом деле – это огромный и мгновенно мобилизующийся ресурс

 Что вы, Дима, думаете о Навальном?

– Я думаю, что он герой. А герои – это очень редкая порода людей. Они в мирной жизни, как правило, с трудом себя находят. Достаточно вспомнить Савченко, у которой тоже есть потенции именно этого человеческого типа. Я не думаю, что Навальный будет когда-нибудь в числе руководителей России: у него другая миссия. Но как эталон поведения в трудных обстоятельствах, как эталон преодоления страха он очень интересен, конечно. Это настоящий герой. Я совсем из другой породы. Поэтому я за Лешей слежу с некоторым тайным восторгом, ужасом и, конечно, не скажу «завистью», но с комплексом неполноценности очень сильным: я так не умею.

 Выйдет Навальный из тюрьмы, как вы думаете?

– Безусловно.

 Скажите, пожалуйста, российская оппозиция, если она существовала, сегодня окончательно разгромлена?

– Ну, Дима, вот что вы спрашиваете? Оппозиция не может быть разгромлена окончательно. Оппозиция – это явление духовное, интеллектуальное. Каким образом можно абсолютно ее заткнуть? Это надо я не знаю как скомпрометировать писателя или, скажем, интеллектуала, чтобы он навеки заткнулся и сказал: «Да, я складываю оружие и разоружаюсь перед партией». Это нужно какие-то огромные приложить усилия. Оппозиция в России существует по определению. Она никогда не будет разгромлена. И, понимаете, вот это важная вещь: есть представление, что есть некий ядерный электорат Путина. И это такое молчаливое большинство. На самом деле молчаливое большинство в России – это всегда оппозиция, это всегда будет так. Это люди, которые ждут, когда власть что-то не так сделает. И они немедленно, в ту же секунду, переключатся. Только момент этого переключения – он никогда не может быть предсказан с достаточной четкостью. Но он, несомненно, будет. Помните, как Лужков: за день до отставки – 80 процентов поддержки, через день после отставки – 8 процентов поддержки?

 Просто утратил доверие. Вот в чем дело.

– «Утратил доверенность», как тогда писали. Это вот русское молчаливое большинство, которое никогда ни за кого, которое всегда выжидательно, которое активизируется, если угодно, ионизируется – в какой-то момент. Русская оппозиция на самом деле – это огромный и, кстати говоря, мгновенно мобилизующийся ресурс, как мы это видели, скажем, на рубеже 11–12-го годов. Куда эти люди потом делись? Никуда не делись. Они по-прежнему молчаливые и оппозиционные. А выходят они на улицу, не выходят… Мне кажется, оппозиция, которая не выходит на улицу, даже более опасна, потому что ее социологически никак не замеряешь: она непредсказуема. Но тем не менее русская оппозиция не то что не разгромлена, а наоборот, как говорил покойный Горчаков, сосредоточивается.

 Хорошо. А что может заставить россиян массово выйти на улицу и устроить, в общем-то, московский Майдан? Возможен вообще Майдан в Москве?

– Майдан – это совершенно не русский формат. И Майдана никогда не будет. И, может быть, Майдан и не нужен. Есть разные форматы. Есть «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», чего боже упаси. Есть Бархатная революция, и есть довольно стремительный в таких случаях переворот сверху. Есть разные формы гражданского неповиновения. Они тоже довольно эффективны. Разное бывает. Понимаете? В какой форме это произойдет в ближайшее время и в какое время произойдет – этого никто вам никогда не скажет. Но, может быть, это и к лучшему, что в каждой стране своя форма национального несогласия. И как это будет развиваться, этого я не знаю. Я вообще в таких случаях никогда прогнозов не даю. Я вижу вектор, а не масштаб. Вектор очевиден. Оппозиционность эта тайная, условно говоря, скрытая теплота патриотизма – растет. Юмор и скепсис в отношении всех институтов власти растет стремительно. Отношение к парламенту и парламентаризму, что очень грустно на самом деле, становится просто откровенно издевательским. А что будет – этого я не знаю. Мое дело, что я правильно все делал. А как будет делать большинство, меня, честно говоря, занимает очень мало.

 Вот вы говорите: оппозиция сидит и ждет. А вы ждете? Или просто сидите?

– Знаете, есть известная фраза: «Долго ли ждать перемен? Если ждать, то долго». Я стараюсь делать то, что от меня зависит, чтобы развеять особенно наглую ложь и как-то по мере сил разбить наиболее опасные заблуждения. В этом заключается суть моей журналистской работы. Писательскую я сейчас не затрагиваю. Писательская – это более масштабное осмысление происходящего. Но я не жду, нет. Мне кажется, что я даю надежду отчаявшимся. Таково мое, как я его понимаю, предназначение. И очень легко сказать про народ, что это у него рабская сущность. Сказать это про конкретного человека крайне сложно. Хотя бы потому, что конкретный человек может обидеться. И конечно, я вокруг себя рабов не вижу. Я, напротив, вижу вокруг себя людей, которые прекрасно понимают происходящее. Ну а кто видит вокруг себя рабов – так, понимаете, боюсь, что «красота в глазах смотрящего».

Убежденные люди не нужны. Ни коммунистам, ни гэбистам они не нужны. Им нужны люди, которых можно мягко взять за фаберже, сказать: «Ты здесь украл и здесь украл». Им нужны коррупционеры

 Скажите, пожалуйста, Дима, свобода слова в России сегодня есть?

– Свободы слова нет нигде и никогда. В России есть право много высказать в интернете и право за это поплатиться. А идеальная свобода слова так же недостижима, как искренность, по Пушкину. Нет, конечно, можно представить себе меньше ограничений, например, на телевидении. Мне бы хотелось видеть телевидение более раскрепощенным. Но понятие «свободы слова» с появлением интернета перестало что-либо значить. Сегодня человек, говоря о несвободе, чаще всего оправдывает личную трусость. Как это ни ужасно, это так.

 А россиянам свобода слова вообще нужна?

– А россияне в этом смысле ничем не отличаются от любого другого народа. Свобода слова нужна человеку. Она в человеческой природе. Когда ее нет, возникают нагноения. Понимаете? Возникают такие закрытые, заболоченные зоны, где нет движения мыслей. Поэтому о многих вещах нельзя сказать вслух. Это трагедия, безусловно. И возникает гнойный нарыв. Его потом приходится вскрывать с большими потерями для организма в целом. Поэтому нужна, конечно: как и всем, нужна. Россияне такие же люди, как все остальные.

 Видите ли вы феномен российской пропаганды? Государственной пропаганды.

– К сожалению… Понимаете, в чем беда? Я вижу в этой пропаганде, опять-таки, слишком много общеисторического и общечеловеческого. Это не в России началось. Это любая пропаганда, особенно тоталитарная пропаганда в ХХ веке, давала нам огромное количество таких примеров. Мне как раз очень горько, что ничего не сдвинулось, по сравнению с фильмами 70-х годов об Израиле или о ЦРУ против СССР. Все это анатомия протеста. Просто сегодня анатомия протеста еще и заглядывает к оппозиционерам в постель. А тогда это было нецензурно. Но как раз ничего нового в этом смысле нет. И я очень надеюсь, что XXI век подарит нам более изощренную пропаганду. Но ведь проблема-то в том, понимаете, что им хорошая пропаганда не нужна. Они считают: чем топорнее, чем грубее, тем сильнее. «Мы можем себе позволить быть топорными». Тот же Пастернак говорил Тарасенкову: «Че они к нам не обращаются? Мы бы лучше придумали». Им не надо лучше. Понимаете? Им надо в лоб просто, рауш-наркоз какой-то. Ну, как хотят, так и идем. Мне лучше от того, что эта пропаганда не особенно сильно действует. И более того: чем больше этой пропаганды идет, тем больше, когда ты ходишь по улицам, подходят, пожимают руку. Да если бы она действовала, было бы иначе.

 Ну а российская пропаганда хуже советской или лучше, на ваш взгляд?

– Все российское по сравнению с советским деградировало примерно так же, как эстетика 20-х годов по сравнению с эстетикой Серебряного века. Понимаете? Проблематика Серебряного века: любовь, смерть, суициды, философия – что называется, брошенная в пол, как говорит Губерман. Это та же самая вещь абсолютно. Когда ты, условно говоря, бросил в массы проблематику 10-х годов: сложную, изысканную и так далее – или, условно говоря, вся советская литература. Ну, российская литература сейчас – это советская литература на ступеньку ниже. Я вот такой вариант Стругацких, Гузель Яхина – вариант позднего Айтматова, Александр Терехов – вариант позднего Трифонова… Мы все продолжаем делать то, что прервалось, когда эту фигуру смели с доски сложные комбинации. Ничего принципиально нового с тех пор не возникло.

 Дима, ну вот я не отказываю себе в радости наблюдать каждый день на российских федеральных каналах в прайм-тайм: Украина в полный рост. И появились даже такие звезды российские, как Соловьев, Скабеева. Вы, кстати, глядя на Соловьева и Скабееву, не возбуждаетесь?

– А я на них не гляжу. Понимаете, Дима, это у вас какой-то мазохизм.

 Как вы пусто живете…

– У меня ребенок растет. Поэтому дома телевизора нет. И его нет уже лет 12, наверное.


Фото: Вадим Оранж / Facebook

Фото: Вадим Оранж / Facebook


 Замечательно.

– А зачем вам этот мазохизм? Вам нравится, что ли?

 Нет. Я могу судить по тому, что они говорят, о ветрах, которые дуют в головах у хозяев Кремля.

– Дима, я должен вас – не знаю, очаровать или разочаровать, – но там дуют совсем другие ветры. Это, понимаете, какая штука… Вот вы, допустим, хорошо знаете русскую идеологическую ситуацию 70-х годов. Тогда существовала тоже русская партия, возглавляемая главкомсомольцем Павловым. Существовала, условно говоря, конспирологическая публицистика во главе с Михаилом Лобановым. Существовали идеологи Кожинов и Палиевский. Они уже тогда говорили примерно то же самое, что сейчас говорят по телевизору. Были радикалы вроде Семанова, которые и больше говорили: что христианство России навязано, а мы языческая страна, а христианство – еврейская выдумка. Но они всегда предлагали себя власти, предлагали себя в качестве идеологов и в качестве карательного меча. У них была элементарная карьерная цель: «Возьмите нас, а мы уже с жидами наведем порядок».

 Какая «хорошая» мысль…

– Их не брали. Даже не потому, что они оголтелые, что они фанатичные, а потому что этой власти убежденные люди не нужны. Ни коммунистам, ни гэбистам они не нужны. Им нужны люди, которых можно мягко взять за фаберже, сказать «ты здесь украл и здесь украл». Им нужны коррупционеры. Понимаете? Вот старая фраза Стругацких «нам умные не надобны, а надобны верные» – она сегодня скорректирована: «нам верные не надобны – надобны продажные». Поэтому люди, которые орут по российскому телевидению, – они не являются рупором власти. Они предлагают себя власти в качестве рупоров, в качестве идеологов и в качестве ведущих политиков. А их не берут. Понимаете? Они хотели быть начальниками, а им дают нарочито – я бы сказал, издевательски – скромные позиции. И на выборах они ничего не получат. Это люди, которые демонстрируют пену у рта, отчасти играя на руку этой власти, но это такая разводка: «Терпите нас, а то придут вот эти». Но уверяю вас: «вот эти» никогда не придут. Точно так же, как и у вас, самые оголтелые нацисты никогда не дорвутся до власти.

 Сто процентов.

– На них и будут опираться. Опираются на тех, кто управляем. Понимаете?

 Очень хороший ответ.

– Поэтому нацисты всех мастей так между собой солидарны: они всегда обижены. Сколько я знаю израильских правых, которые ненавидят меня точно так же, как русские националисты. И в этом они абсолютно солидарны.


Фото: Воронежский Камерный Театр / Facebook

Фото: Воронежский Камерный театр / Facebook


 Вы однажды сказали: «Чем больше я живу при Путине, тем лучше понимаю Ленина«. Что вы имели в виду?

– Именно то, что сказал. Никаких дополнительных смыслов. Нет, чем дольше живешь при несменяемой власти монархического типа, тем лучше понимаешь революционера, который не верит в так называемые перемены сверху. Ленина же всю жизнь обзывали монархистом: «Бланкисты, бланкисты! В заговорщиков играете». Хорошо, простите: а как он должен был делать? Что, он должен был верить в легальную оппозицию? Да? Он должен был солидаризироваться, может быть, с эсэрами? Кстати, солидаризировался до известного момента. А может, он должен был с Милюковым? Милюков же тоже очень за многое критиковал монархизм. Но Ленин выбрал иной путь: он возглавил революцию, когда она, кстати, без него и вообще без его участия началась. Приехал с идеей перерастания советской власти во власть всенародную. Тогда еще это было положительно, было двоевластие. Он это двоевластие, в общем, разрушил. Ну а что делать? Ему же не оставили никаких легальных форм протеста. Кстати говоря, большевики – они же первыми попытались прорваться в Думу. Это не их вина, что Малиновский, главный думовец, оказался провокатором. Во что, кстати, Ильич до последнего не хотел верить, защищал его перед судом чести: несчастный человек, понимаете, верил, что «не может же он». Они действительно пытались играть в парламент, они пошли играть в свободу слова, они сотрудничали у Минского в «Новой жизни». Пытались. Но, к сожалению, вся свобода слова закончилась убийством Баумана, после манифеста, вы знаете, ничего не вышло. Хотя манифест – господи, как все надеялись… Помните репинскую картинку? Курсистки орут, профессора бородами машут – восторг. Вот мне все время пишут друзья, которые устраивают мой вечер: лето, трудно, да придут ли еще… Как вы полагаете, придут киевляне стишки послушать? Или это уже не надо никому?

 Не придут – прибегут.

– Дима, какой вы милый… Спасибо вам большое.

 Сам приду. В первом ряду буду сидеть.

– Киевляне, слышите ли вы Гордона? Спасибо, спасибо.

 Сяду в первый ряд и буду подавать вам тайные знаки.

– Спасибо. Я яблоки буду кидать. Спасибо, дорогой.

Как в Москве не может быть Майдана, так у нынешнего Путина не может быть встречи с оппозицией

 Скажите, пожалуйста: вы до сих пор оппозиционны по отношению к Путину?

– Ну что значит «я оппозиционен по отношению к Путину»? Лично Путин в этой ситуации играет роль пренебрежимо малую. Он уже давно, мне кажется, активным – есть модное слово «актором» – не является. Здесь совершенно другие силы, которые без Путина не представляют никакого интереса, которые сразу же будут оттерты более талантливыми. Это такие лоялисты, которые действительно чувствуют, что Путин как бы гарант их процветания. К ним я в оппозиции. К гэбне разнообразной я в оппозиции. К идеологам авторитаризма я, конечно, в оппозиции. А лично Путин… Ведь на самом деле, понимаете, проблема не в нем. И замена Путина на Утина, на Жутина проблему совершенно не решает.

 Вы дважды в свое время отказывались от встречи с Путиным. А сейчас согласитесь?

– Казалось бы, я должен радостно подхватывать эту легенду. Но это же тоже, понимаете, издержки масскульта. Я не мог там присутствовать физически. Один раз эта встреча была назначена на следующий день, а я в Воронеже с выступлениями. Я физически туда не попадаю. Другой раз ее перенесли: она была назначена на другой день, а ее поставили на день рождения Путина. Я не могу в день рождения к человеку подходить и говорить: «Я не согласен в том-то и том-то». Подошел – и первым делом что? «С днем рождения?!» И в прессу попало бы это. Возникает двусмысленная ситуация, когда ты оказываешься либо хамом, либо конформистом. Меня и то, и другое не устраивает совершенно.

 Но вы бы сейчас с ним встретились? У вас к нему вопросы есть?

– Да ну это уже, понимаете, ситуация немыслимая, как машина времени. Эта ситуация вышла уже давно из-под контроля, она сменилась, она совершенно другая. Хочу ли я поздороваться с собой молодым? Ну конечно, но это невозможно. И он сейчас не захочет ни с кем встречаться. Он сейчас выдерживает длительнейшие карантины перед встречей с кем бы то ни было. Ему это не нужно совершенно. Этот формат закончился. Понимаете? Как в Москве не может быть Майдана, так у нынешнего Путина не может быть встречи с оппозицией. Это хорошая была бы история, действительно: там, в июле 17-го года, устроить низложенному Романову встречу с Лениным, еще объявленному в розыск. Это мог бы быть интересный разговор, но, к сожалению, абсолютно бессмысленный. Хорошая идея. Я, может быть, использую ее в книжке.

 Дима, Путин – он навсегда?

– Для себя – безусловно. То есть пока он жив, он будет для себя главным. А для России, я не знаю. Это совершенно непонятно. Понимаете, настолько непредсказуемая ситуация… Честно говоря, а кто бы предсказал такое развитие событий 13–14-го года в Украине?

 Да, да.

– Майдан возник ни из чего. И тем не менее… В российском формате тоже много приятных может быть неожиданностей. Я знаю одно: что всегда будут находиться люди, которые будут на Путина молиться, класть на него цветы, говорить «он хотел, но не успел; он хотел, но ему не дали», жалеть о нем, как о Сталине. Это будет. Конечно, их будет меньше, чем о Сталине. Потому что послепутинская Россия, резко разочарованная и сильно поумневшая, будет вообще совсем не такой. Но то, что о нем будут очень многие жалеть и говорить: «Вот при Путине я развернулся…» – таких людей несколько сотен будет, конечно.

 А как и когда Путин может закончить свое правление?

– Да я, честно говоря, не знаю, почему вас так это интересует. По-моему, это совершенно неинтересно. Идеологически он его уже закончил. Уже история ушла далеко вперед. А когда оно физически закончится? Ну, это как в «Осени патриарха»: уже никто не знал, где он, живой он или неживой, какие-то легенды… Это совершенно неважно. Тут важно другое: что придет на смену. Вы представляете себе, какое количество идеологем придется просто пересматривать. Пересматривать во многом все сакральные понятия: может ли Родина быть неправа, может большинство быть неправо… Это, я думаю, будет для россиян переделка гораздо более радикальная, чем в 56-м году. Потому что в 56-м году социализм не подвергался ревизии. А здесь ревизии предстоит подвергнуть огромное количество догм, открыть невероятное количество документов. Я помню, мне один замечательный российский социолог  не будем называть имен – сказал: «Если после перестройки разоблачения брежневщины хватило на пять лет, то здесь это будут все 20. Можно будет ничего не делать,  только разоблачать». И это будут потрясающие разоблачения. Какой там Bellingcat? Люди будут не отрываться от телевизора. Это будет люто интересно. И я, конечно, дорого дам, чтобы дожить. Не участвовать – участвовать в этом мне совершенно неинтересно. Я гораздо больше хочу поучаствовать в новых каких-то педагогических экспериментах. Но посмотреть мне будет очень интересно.

 Дима, кто может заменить Путина?

– Дима, менять Путина не надо – нужна совершенно другая система. Если вы имеете в виду, кого они готовят в преемники…

 Да.

– Ну откуда я знаю, Дима? Я специалист по истории сюжета. Вот про это я могу много рассказать. И, кстати говоря, тут довольно многие сюжеты намечаются. Сюжет главный сейчас в истории человечества – это диверсификация: люди делятся на два – может быть, больше – совершенно разных типа. Будут две России: одна Россия официальная, другая – неофициальная. Их сосуществование будет более мирным, чем сейчас. А какая Россия будет официальной, я не знаю. Но роль ее будет минимальной. Это будет, знаете, как король при конституционной монархии. Это будет король, который ничего не решает. А настоящая Россия под этой коркой будет стремительно двигаться вперед. Как это пойдет, я не знаю. Как это произойдет, не знаю. Но результат будет такой: две России.

 Ну, заканчивая разговор о Путине… Как специалист по истории сюжета, скажите, пожалуйста: как через 100 лет в учебниках истории будет описана, на ваш взгляд, путинская эпоха?

– Господи, ну тоже, Дима – через 100 лет не будет учебников истории. Будет 20 разных равномерно существующих, равноправно существующих концепций. Мы будем исповедовать одну, путинисты будут исповедовать другую. Разумеется, очень многие факты путинской истории во всех учебниках будут трактоваться как позорные. Но одними с той стороны, что  он не дошел до Мариуполя и до Киева, когда было можно. Другими – что он вообще отправился в этот поход. То есть единой концепции истории не будет. И больше вам скажу: большинство людей не будет смотреть один и тот же телевизор. Телевизоры даже будут разными.

 Если они будут. Может, их и не будет уже.

– Если они будут. Вот! Понимаете? Я вот так вам скажу… Я сейчас действительно пишу об этом книгу, поэтому мне эта проблема близка. Ведь диверсификация пойдет и дальше. Уже почти принята концепция человеческой личности, которая не одна. В человеке множественная личность, как в Билли Миллигане. Вот это будет легализовано к концу XXI века, говорю вам точно. И я пишу как раз роман о человеке, в котором живут гиперлоялист (такой, гиперпатриот), абсолютный оппозиционер и центрист, сторонник власти. И самое ужасное, что всех троих нынешняя ситуация абсолютно устраивает. Им очень нравится. И периодически у них есть шанс сместить центриста, но они говорят: «Нет, нет, пусть остается он. Без него было бы хуже». Вот это очень такая, мне кажется, убедительная картина ближайшего времени. Поэтому ждать, что будет некая генеральная концепция путинской эпохи, – нет, будет бесконечное множество ветвящихся версий. Я сам, может быть, этого не хочу, но пора привыкать к этому.


Фото: Феликс Розенштейн / Gordonua.com

Фото: Феликс Розенштейн / Gordonua.com


 Как человека, который очень любит Украину, я это знаю, который часто бывал у нас, знает многие уголки Киева, которому это все близко, я хочу вас спросить. Последние 7,5 лет, когда наша страна так страдает… И каждый страдает. И я страдаю тоже. Вы сострадаете Украине?

– Я, безусловно, сострадаю Украине. Я, безусловно, очень остро чувствую вину. Вот только одному я не сострадаю: разговорам о том, что всякий русский либерал кончается на украинском вопросе.

 Ну, вы не кончаетесь точно.

– Нет, я знаю. Но они идут. Понимаете, когда начинаются, иногда и в Киеве, к сожалению, – разговоры о том, что никогда ни один русский не будет по-настоящему свободен, «страна рабов, страна господ»… Вот это мне больно. От этого я страдаю, потому что это неправда. А так – я так глубоко сострадаю и такое чувство вины испытываю, что кушать не могу. Но слава богу, большинство моих украинских друзей – они понимают, что, по крайней мере, я что могу, делаю.

 Конечно. Скажите, пожалуйста: Зеленский вам нравится?

– Как актер – безусловно. Как президента я его не знаю и не хочу в это лезть. Я знаю, что он много сделал для обмена пленными. Обмен пленными – это важная штука. А судить о нем как о президенте я совершенно не могу. Мне кажется, что он все-таки довольно загадочный персонаж. Я не знаю, близко ли вы с ним знакомы. По-моему, он человек-загадка.

 Вы себе хотели бы такого президента, как Зеленский?

– Да я, честно говоря, никакого президента себе бы не хотел. Я ни с одной властью не буду в комфортных отношениях. Нет, не хотел бы, нет. Я бы по крайней мере хотел, чтобы у вас все было в порядке. Потому что я из тех немногих, кто абсолютно не радуется украинским проблемам. Наоборот, я так был бы счастлив, если бы у вас все получилось… Я же человек либерального склада. И я хочу, чтобы идея самоуправления народного торжествовала бы в мире хоть где-нибудь. Потому что в Штатах она уже, скажем, имеет вид настолько бледный, уязвленный… Я очень хочу, чтобы все получалось, чтобы не было рабской политкорректности, чтобы вы реализовали свой шанс на генеральное обновление либерализма. Но как это получится, мы еще посмотрим.

 Какая судьба, на ваш взгляд, ждет Беларусь и Лукашенко?

– Вот уж ничего не знаю. Как не мог я предположить и август прошлого года. Судьба, мне кажется, хорошая. Судьба примерно такая же, как и у большинства в Восточной Европе: большей ее части. Во всяком случае в том, что Лукашенко – уходящая натура, я не сомневаюсь абсолютно. Но эта уходящая натура, уходя, еще может столько жизней сломать… Вот уж действительно человек, который пережил свое время и это хорошо понимает: он же все-таки не безумен. Но мне кажется, что много еще предстоит Беларуси трагических эпизодов. Трагифарсовых, конечно, но от этого не менее трагических. Ведь, понимаете, сколько мы ни говорим о том, что Лукашенко – фарсовая фигура, но Протасевич сидит, и Бабарико сидит, и пытки продолжаются, и духовное растление нации продолжается. Это все не шуточки.

 Совместно с Михаилом Ефремовым, потрясающим актером, вы регулярно издавали литературные видеовыпуски в рамках проектов «Гражданин поэт« и «Господин хороший«. Вам жаль Мишу Ефремова?

– Мне безумно жаль Мишу. Случилась огромная трагедия. Кстати говоря, я думаю, что мы о подноготной этой трагедии можем многое еще узнать. Потому что за руль этого автомобиля, я думаю, кто-то его подтолкнул или, во всяком случае, кто-то его подпоил. То есть некая ситуация здесь, не совсем мне понятная. Я Мишу знал много лет, и никогда в жизни Миша в таком состоянии за руль не садился. Там что-то было явно не так. Но я не берусь об этом судить: я не следователь и не адвокат. Я знаю только, что Миша Ефремов был и остается моим другом. С ним случилась трагедия. Я уверен, что он вернется и будет еще своим искусством радовать людей. И тем людям, которые его топтали, будет стыдно.

 Вы с Мишей поддерживаете связь сейчас?

– Поддерживаю.

 Как вы думаете, он скоро будет на свободе?

– Этого не может знать никто, Дима, честное слово. Я вообще считаю, что наказан он по максимуму, наказан показательно. Почему именно, гадать не берусь. Но думаю, что во всяком случае в профессию он вернется. А как и когда – это пусть решают люди, которые профессионально занимаются адвокатурой.

 Дима, у вас по-прежнему дома много животных?

– Нет. Сейчас совсем нет. Просто у меня физически времени нет ими заниматься. У меня сейчас даже и цветов-то мало. Но поскольку есть бебс малолетний, то все время занимает, естественно, он. Он заменяет собой растения, животных, хобби – какие-либо, так сказать, внебебические интересы. Я только этим сейчас живу и наблюдаю за его стремительным развитием. Он поразительно быстро осваивает мир. И чувствую я, что он этому миру даст жару.


Фото: Зеленый театр / Facebook

Фото: Зеленый театр / Facebook


 У вас недавно умерла мама. Как изменилась ваша жизнь?

– Внешне – никак. Внутренне – очень сильно. Понимаете, это не та вещь, с которой можно примириться. Но с другой стороны, видите, все-таки как человек, довольно близко там побывавший, я имею достаточно убедительные доказательства бессмертия души, поэтому у меня на эту тему никаких особых рефлексий нет. Я помню, как однажды мы спорили с Кушнером, существует ли бессмертие души, и в этот момент вошел Андрей Арьев: как раз на реплике Кушнера «я сомневаюсь». Он сказал: «Сомневаешься ты или нет – ты там будешь». Это есть, это объективно. Поэтому у меня нет ощущения, что мать отсутствует. У меня есть ощущение, что она не всегда меня одобряет, не все одобряет, что я делаю. Но ощущение живой полемики у меня есть.

 А вы получили какие-то доказательства бессмертия души?

– А знаете, у меня доказательства всегда были. То есть я не увидел там ничего принципиально нового. Но то, что душа бессмертна, – это вы можете даже к бабке не ходить. Другое дело, что она не у всех есть. Душа – это то, что бессмертно. Но есть такие сущности, которые сознательно отказались от этой возможности. Этот выбор каждому предлагается, но некоторые не захотели. Вот у них все будет не очень хорошо.

 Ваша третья жена – прозаик Екатерина Кевхишвили. Она…

– Вот это тоже мне очень интересно, откуда взялось это – что она прозаик?

 Из «Википедии«.

– Она переводила несколько книжек с английского. Она, в общем, неплохо пишет, если надо, но она совершенно не прозаик и даже не поэт. Более того, моя третья жена – это единственная моя жена… А, нет, впрочем, первая все-таки вирусолог. Она хотя и доктор наук, но по другим делам. А Катька – единственный человек, который даже не печатался никогда под своим именем. Даже научных статей у нее нет. Я уверен, что когда-нибудь она что-нибудь напишет, и я сделаю все, чтобы это не были мемуары, но так – она совсем не писатель. Просто передайте это всем, от кого это зависит, to whom it may concern.


Фото: Ekaterina Kevkhishvili / Facebook

Фото: Ekaterina Kevkhishvili / Facebook


 Но у вас разница в возрасте. Это ощущается как-то?

– Нет. А сейчас, понимаете, у многих моих друзей такая ситуация. И мы часто с ними по-стариковски эти наши проблемы обсуждаем. Потому что народилось такое феноменальное поколение, которого не было в наше время. Понимаете, тогда таких не делали. Иначе мы бы, конечно, женились на них сразу. Я был очень счастлив во всех своих браках, и мы все дружим. Не так давно в очередной раз собирались все вместе.

 Замечательно.

– Вот. И дети наши… Дети наши, кстати, дружат. И я не теряю надежды женить старшего сына на Надькиной дочери от второго брака, потому что там девушка изумительная совершенно. И я был бы счастлив такой невестке. Ну вот попробуем, хотя у него все в театральной среде больше знакомства. Но я к тому, что если бы у меня была возможность встретить такую, как Катька, в мои, скажем, 25, то, вот клянусь вам: я бы никогда не посмотрел налево, у меня даже мысли такой не возникло бы. Меня мучает одно: как бы ей не надоесть. Потому что вот это поколение волшебное – оно соображает так быстро, оно настолько все понимает… Вот я люблю очень собирать своих выпускников и им рассказывать какие-то новые сюжеты. Почему? Потому что им ничего не надо переводить. Понимаете? Я открыл рот – и они все поняли. И такая же ситуация в Штатах, в Киеве, в Польше, в Германии – где бы я ни встречался с 20-летними, они умнее нас. И поэтому жить с таким человеком ужасно весело. У него довольно высокая эмпатия. Я боюсь только, что вот когда вырастет малой, я уже совсем не буду ему интересен. Потому что у него сообразительность какая-то невероятно быстрая. В общем, понимаете, дети спасут мир. Хотите вы или нет, но это так.

 У вас от второго брака дочь Евгения и сын Андрей. Чем они занимаются?

– Дочь Евгения – психолог. Причем клинический. И вот это, кстати, очень меня выручает, потому что я в любом случае могу проконсультироваться у нее. И, знаете, она меня познакомила, кстати, со своим будущим мужем, и я убедился, какими точными приемами – этому только можно научиться – она выстраивает отношения. Все-таки психолог в семье – это очень полезно. Она хороший психолог, пользующийся, в общем, некоторым спросом. А Андрюха… Вот я сейчас полечу, поеду в Питер к нему на премьеру. Они сделали новый спектакль, сами написали пьесу. Это о парижском сопротивлении из русских эмигрантов. Примерно на ту же тему, что у Михалкова «Рай». Сами написали пьесу, сами нашли продюсера, сами ее поставили. Вот я поеду смотреть, что они сделали. У нас там соседствует два мероприятия: у меня 17-го лекция, а у него 18-го премьера. Мне очень нравится то, что Андрей делает. Он скрытный малый, никогда ни о чем со мной не советуется – ни о личной жизни, ни о профессиональной. И главное – поскольку он актер, я никогда не могу понять, где он врет. Потому что он врет очень убедительно. Но я хочу надеяться, что ему со мной не скучно. Это единственное, на что я надеюсь.

 Дима, скажите, глядя на своих старших детей, в науку генетику вы верите?

– Вот, Дима, как раз в генетику я верю мало, потому что Женька – она ведь Иркина дочь от первого брака. Она со мной выросла с четырех лет. И похожа она на меня тем не менее колоссально. В разговоре с ней мне совсем не надо переводить и объяснять. И, кстати, советы, которые она дает как психолог, всегда поразительно, так сказать, наглядны и точны. Нет, это не генетика – это что-то другое. Я верю в то, что люди, которые вместе долго жили, – они приобретают какие-то сложные сходства. И мне с Женькой безумно интересно –смотреть, как в ней сквозь совершенно другую внешность, совершенно другие правила жизни – как в ней проступают мои черты. Это жутко забавно.

 У вас с Катей недавно родился сын Шервуд. Кстати, почему Шервуд?

– Вы знаете, понятия не имею. В таких случаях мать имеет полное право назвать его как хочет. Она его назвала Шервудом. Наверное, потому, что это любимый ее писатель – Шервуд Андерсон. Кстати, и мой любимый тоже. А может быть, потому, что это как-то связано с Шервудским лесом. А может быть… Когда она это имя придумала, она объясняла это так: «Ну, оно такое пчелиное…» Что она имеет в виду – этого не понимает никто. Но мать в таких случаях решает. Понимаете, ведь Ирке тоже приснилось, что ребенка будут звать Женя. Хотя никого из родственников так не звали, и это со святыми никак не… В крещении он Александр, Шура.

 Задам вам глупый вопрос. Любимая ваша книга и любимый фильм. Вы для себя это понимаете?

– Ну, любимой книгой, наверное, как был, так и остался «Уленшпигель», потому что он наиболее универсален. Любимый фильм как был, так и остался «Чужие письма» Рязанцевой и Авербаха. Я очень консервативен в таких вещах. Ну, что-то прибавляется же всегда. Прибавился Линча «Человек-слон». Прибавилось там – не знаю – Честертона: «Человек, который был Четвергом». «Анна Каренина» осталась, «Повесть о Сонечке» осталась. Я очень, к сожалению, в этом смысле… Я никого не балую разнообразием.


Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook

Фото: Дмитрий Львович Быков / Facebook


 Что вы сейчас смотрите? И что читаете?

– Смотрю я, вы не поверите, «Очень странные дела». Могу вам сказать, почему.

 Да.

– Ну просто потому, что жена порекомендовала. Там есть один сюжетный ход, вот эта идея изнанки, если помните, которая совпадает более или менее с одной моей идеей. Ну чтобы не повторяться просто. Понимаете? А читаю я сейчас, тоже вы не поверите, начитываю вслух – это мое любимое хобби и один из любимых заработков, я начитываю книжки. И вот сейчас я начитываю книгу Валерия Попова «Темная комната». Такой советский, детский саспенс, абсолютно гениальный. И я когда ее перечитываю, думаю: «Господи, какой же все-таки Попов большой писатель… Как мы его до сих пор недооцениваем… Что вот это чудо рядом с нами живет и ходит по одним улицам с нами». А для души я читаю – тоже вот не поверите… Я ехал в такси, и вдруг таксист мне говорит: «У меня есть книжка, которая вам сейчас нужнее, чем мне. Но дайте мне слово, что вы будете сейчас это читать». – «Да, даю слово». И он достает неожиданно из бардачка 13-й том Достоевского в издании Суворина 1883-го года: «Дневник писателя». Я поклялся, что соберу полностью это собрание, как собрал когда-то Леонида Андреева. Разрозненные тома продаются по дешевке. В том числе, кстати говоря, в Киеве. И вот я сейчас читаю «Дневник писателя» и думаю: «Господи, какой невыносимый человек… Гениальный, невыносимый, страшно одаренный». Вот как Россия, невыносимый и прекрасный. Просто с этой книгой сейчас не расстаюсь. Обедаю с ней.

 Вы сейчас сказали, что в такси ездили. А у вас когда-то «жигули« были, я помню. Правда?

– «Жигули» у меня есть, но я на них езжу в основном на дачу.

 Вы до сих пор ездите на «жигулях«?

– Вчера менял колесо. Чего нет? Прекрасные «жигули». У меня еще этот самый… Моторчик стеклоомывателя сломался. Я вот его в воскресенье поменял. Нет, «жигуль» ездит. Что вы?! Это неубиваемая машина.

Я не пью никакие анксиолитики. Я пишу, и это меня спасает

 Вы исключительно плодовиты. Как вам удается так много писать?

– Дима, я пишу очень мало. Я пишу раз в два-три года роман, ну, раз в неделю – стихотворение, и иногда – колонки. Ну, кроме этого, я пишу очень много вещей, которые не печатают. Ну, какие-то идеи мне приходят, какие-то рассказы. Сейчас я неожиданно для себя написал три повести довольно больших. Но я не думаю, что я буду это сейчас печатать. То есть я пишу либо в расчете на будущее, либо в расчете на автотерапию. Знаете, это мой способ самолечения. Зато я не пью никакие транквилизаторы, никакие анксиолитики. Я помню, как-то к дочке пришел и говорю: «Ты знаешь, Женя, часто меня смущает такое непривязанное беспокойство. Не можешь ли ты мне выписать что-нибудь легкое анксиолитическое?» – «Быков…» Меня всегда в семье называют «Быков». «Все люди, которые выписывают таблетки, лечат не причину, а следствие». – «Жень, все врачи, у которых нет круглой печати, говорят о причине, а не о следствии. Ну дай мне что-нибудь же». Она просто сказала: «Будет у тебя паническая атака – съешь эклер». – «Ну это меня разнесет нечеловечески». – «Тогда извини. Тогда современная наука бессильна». Но я не пью никакие анксиолитики. Я действительно пишу, и это меня спасает. Конечно, заложникам моего самолечения приходится быть людям, которые вынуждены все это читать. Но они могут и не читать, в конце концов. Понимаете? Мне важно написать и забыть. Вот я написал сейчас такую повесть, которая мне очень нравится пока самому: она называется «Сунцов». Не «Сенцов» ни в коем случае. Там это совпадение обыгрывается, сходство  «Сунцов». Мне кажется, из всей моей фантастики это самое интересное произведение. Вот это я могу анонсировать. Скоро вы будете над ней хохотать до упаду. Но она очень страшная при этом.

 Фантастика. Я считаю, что у вас просто фантастическая работоспособность. Скажите: вы не устали вообще? Не накопилась эта усталость?

– Я устал от одной вещи, от которой я не могу избавиться. Видимо, это со мной навсегда. Я устал сомневаться в себе. Знаете, мне какой-то дурак скажет, что я дурак, и я ему поверю. Но в социальных сетях есть такая функция: «заблокировать». Поэтому этого дурака я чаще всего могу заблокировать. Я не могу заблокировать внутреннего критика, который говорит: «Это было, это пошлость, это неинтересно, это вообще не надо было писать». То есть я не могу себе раз и навсегда сказать, что я писатель. От этого состояния, Дима, я устал.

 Свойство всех больших писателей, актеров, режиссеров – сомневаться в себе.

– Нет, нет. Большой писатель уверен в миссии. Большой писатель идет, как утюг по глади белья, рассекая вокруг себя ткань. Он уверен, что он осуществляет высокую миссию: «Звать меня Кузнецов. Я один. А остальные – обман и подделка». А я как-то пробираюсь бочком и все думаю: «Ах, ах!»

 Ну хорошо же сказали: «Как утюг по глади белья«. Потрясающе же.

– Потрясающе. Но, к сожалению, сам я не могу, условно говоря, воспроизвести манеру этого утюга. Я человек довольно безапелляционный. Что я знаю, то я знаю. А вот насчет себя у меня нет уверенности. Поэтому если ко мне подойдет, например, в Киеве какой-нибудь читатель и скажет: «Ваш последний роман – фуфло», я искренне поверю и скажу: «Ах, простите. Следующий будет лучше».

 Вы знаете, меня часто критикуют за то, что в разговоре со своими собеседниками я бываю чересчур комплиментарен. Ну вот попробовали бы…

– Скажите мне гадость. Скажите. Успокоим, порадуем их.

 Ну вот попробовали бы они, суки, разговаривая с таким писателем, как вы, не быть комплиментарными.

– Да, да, твари.

 Твари.


Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube

Скриншот: В гостях у Гордона / YouTube


– А вы уже стали государственным человеком? Или пока еще журналист?

 Вы знаете, мое государство – это я. Поэтому, конечно, я государственный человек.

– Я все надеюсь, когда у меня друзья, по песне Окуджавы, выбьются в начальство.

 Да, да, да.

– Но если меня задержат на границе, вы же поможете?

 Помогу вам обязательно.

– Дай вам Бог здоровья. Целую крепко.

 Как это Окуджава писал? «Зайду к Белле в кабинет, скажу, здравствуй, Белла»… Я напоследок попрошу вас прочитать что-нибудь из своих крайних стихотворений.

– Ну хорошо. Сейчас. Я давно уже не читал. А поэтому я его помню не очень хорошо. «У младенца соска и подгузник. У России армия и флот. А у меня всего один союзник, лишь один соратник, да и тот – будущее. Все оно исправит, вылечит, расставит по местам. И потомок мой с трудом представит, как я выживал тогда и там. Я его, как сын артиллериста, на себя годами вызывал, а оно придет и воцарится и не спросит, как я выживал. Светлое, как звездное скопленье, сладкое, как первородный грех. Вот оно выходит в наступленье, наступая сразу и на всех. Всех оно накажет – злых и добрых, всех убьет с улыбкой ледяной. И меня, чтоб не мешал мой облик оценить написанное мной. Но оно – союзник ненадежный: слишком сложный, слишком осторожный, может задержаться, протупить, может вообще не наступить, может наступить куда попало, а сюда, допустим, ни ногой. Ибо мы из редкого металла и для нас придуман план другой. Мы по сорок пятой параллели так и будем ехать на осле, потому что всех нас пожалели. И меня, беднягу, в том числе».

 Браво, Дима.

– Спасибо, Дима. Увидимся, дорогой.

ВИДЕО

Видео: В гостях у Гордона / YouTube

Подготовка
учащихся к усвоению материала

Цель

Содержание

Организация,

мотивировка
учащихся на освоение нового материала с учетом изученного ранее

2.Сообщение темы, целей урока.

3. Словарная работа.

Пейзаж – 1.Вид какой-нибудь местности. 2. Рисунок,
картина, изображающая природу, вид, а также описание природы в литературном
произведении.

Пейзажист – художник, специалист по пейзажам.

4. Работа над темой.

Слово учителя.

-Ребята, обратите внимание на то, как описывают красоту
зимней природы замечательные поэты.

Многим художникам тоже близка эта тема. Среди них –
Николай Петрович Крымов.

Н.П.Крымов (1884-1958) –
заслуженный деятель искусств РСФСР, действительный член Академии художеств
СССР, мастер пейзажа- родился в Москве в потомственной семье художников.
Художниками были его прадед, отец, брат. Мальчик с детства рос в мире
искусства. Отец Николая Петровича был первым учителем, сумевшим прекрасно
подготовить его в школу живописи, ваяния и зодчества, куда поступил Крымов в
1904 году.

Склонность Н.П. Крымова к пейзажу
определилась с юношеских лет. Он страстно любил природу. В основе его
творчества лежало живое восприятие мира. Крымов по-новому увидел и утвердил
красоту природы, показал природу в тесной связи с человеком.

Н.П.Крымов рано становится
признанным художником. В 1906 г. он создаёт свои первые пейзажи «Крыши под
снегом», «Солнечный день», «Летняя ночь», которые принесли ему известность.

Н.П.Крымов вошёл в историю русского искусства как поэт
родной  природы, той, среди которой мы живёт и трудимся. В пейзажах
Крымова ощущается глубокая любовь к природе, к Родине, любовь, которую он
умеет передать нам, зрителям. Мы ценим Н.П. Крымова за правдивость, за тонкую
лиричность передачи трепетной жизни, разнообразных состояний природы.

   Большое место в творчестве Н.П. Крымова
занимает изображение зимы. Именно в зимних пейзажах с особо силой проявилось
умение художника запечатлевать в живописных полотнах поэзию будней. Покоем и
тишиной веет от мирной, неторопливой жизни, изображённой на картине «Зимний
вечер» (1913 г.). Человеческие фигурки, являясь неотъемлемой частью природы,
помогают более глубокому раскрытию её состояния: покой и умиротворённость,
которые наступают в предвечерний час.

5. Беседа по картине.

 — Рассмотрите репродукцию картины и
 ответьте на вопросы.

-Какое настроение создается у вас, когда вы
смотрите на картину Крымова «Зимний вечер»?
 («Создается приятное настроение, хочется
долго смотреть на эту картину, потому  что  от нее веет тишиной и
спокойствием».)

— Удалось ли художнику передать красоту зимнего вечера?
                     
                     
                     
                     
        
(«Мы смотрим на картину и как бы ощущаем мягкий
сыпучий снег, освещённый лучами заходящего солнца, тишину предвечернего часа,
как бы слышим скрип полозьев саней, нагруженных снегом».)

— Что с первого взгляда привлекает в картине?
                     
                     
                     
                    
(«Наше внимание привлекает голубой
снегс лилово-голубыми тенями, освещённый лучами заходящего солнца.Светлая
полоса голубоватого снега оттеняет небо и подчёркивает затемнённый передний
план».)

             
                     
      Ф и з к у л ь т м и н у т к а

Изучение нового материала

Цель

Постановка
учебной задачи и открытие новых знаний

6. Работа по вариантам.(Задания на карточках.)

Вариант 1

-Подумайте над вопросом и ответьте устно :

-Какие признаки наступающего вечера вы видите на
картине?                  
                     
                     
 
(Это
прежде всего длинные предвечерние тени. На переднем плане мы видим густую
тень от холма (с него, очевидно, художник писал картину), в которой как будто
растворяются запорошенные снегом кусты. Чем ниже садится солнце, тем больше
становится тень, скоро она достигнет деревни и погрузит всё в сумерки.
Длинные тени отражают фигурки людей, кусты. Длинную тень мы видим и вдоль
глубоко протоптанной тропинки, ведущей к домам. О наступающем вечере
свидетельствует также цвет снега, синеватый с фиолетовым оттенком».)

Вариант  2

-Подумайте над вопросом и ответьте устно:

-Каким изобразил художник небо в предвечерний
час?                    
                     
                     
    
(«Зеленовато-серое, местами розовато-лиловое. Такой цвет
художник подобрал потому, что голубое небо в сочетании с желтыми лучами
солнца, освещающими его, приобретает зелёный оттенок. Цвет неба
 сочетается с цветом деревьев».)

6. Беседа с классом.

-Ребята, обратите внимание на особенности
построения картины.
 Картина построена  по диагонали: надвигающаяся
тень, тропинки устремляются вверх, к домам с высокими деревьями, в центр
картины. Люди, идущие по тропинке, лошади, везущие воз с сеном, создают
впечатление движения, наполняются картину жизнью, указывают на связь человека
с природой.

-Какие цвета художник использовал для описания
зимнего вечера?
 («Художник использовал в основном холодные цвета :
голубой, серовато-голубой, серебристо-синий,лиловый цвет снега,
зеленовато-серый цвет неба, которые передают ощущение морозного вечера.
Вместе с тем употребил и тёплые цвета: рыжевато-коричневые деревья,
желтовато-коричневые стены домов и сараев, желтоватый отблеск окон,
освещённых солнцем, местами слегка розоватый оттенок неба. Эти цвета передают
ощущение уюта, спокойствия, тепла».)

-Что чувствуете вы и о чём думаете, когда
смотрите на этот пейзаж?
(«Этот пейзаж, изображающий тихий, уютный вечер в
деревне, вызывает у нас чувство умиротворённости, покоя.Хочется побывать в
этом прекрасном уголке русской природы, насладиться тишиной сельской жизни в
предвечерний час, подышать свежим морозным воздухом, полюбоваться радужными
красками неба и снега от лучей заходящего солнца».)

Первичное закрепление знаний

Цель

Содержание

Первичное
закрепление

новых
знаний. Контроль и самоконтроль

7. Словарно-орфографическая работа.

-Укажите условия выбора орфограмм:

П..йзаж, к..ртина, из..бражён, сум..рки, иску(с,сс)тво,
жив..пись, в..л..колепный.

8.Словарно-стилистическая работа.

— Подберите оценочные прилагательные к слову пейзаж.
Используйте синонимы из рамки на стр. (упр.315)        
                     
                     
                     
                     
                     
                     
                 (Красивый,
прекрасный, превосходный, замечательный, чудный, чудесный, великолепный,
живописный, изумительный, дивный, сказочный, незабываемый, бесподобный,
прелестный.)

— Подберите  прилагательные для описания
снега, изображенного на картине.(
Снег белый, голубой, голубовато-синеватый,
светло-синий; рыхлый, мягкий, свежий, глубокий.)

9. Составление плана сочинения – описания.

               
                     
                Примерный план.

I. Н.П.Крымов – замечательныйхудожник – пейзажист.

II. Зима в изображении художника Н.П. Крымова.

     1. Признаки наступления вечера:

a)тени;

б)снег;

        в) небо, воздух.

        2. Особенности композиции
пейзажа.

        3. Цвета, используемые
художником для изображения зимнего вечера.

III.Какие чувства и мысли вызывает этот пейзаж?1

10. Работа над сочинением.

 Варианты вступления.

(«Н.П. Крымов рос в мире искусства. Отец был первым
учителем,сумевшим прекрасно подготовить его в школу живописи. Николай
Петрович с детства любил природу, поэтому писал пейзажи, связанные с жизнью
 людей. А зима – одно из любимых времен года художника».)

+ 2-3 ученических.

2. Варианты заключения.

(«От картины веет тишиной, покоем. Автор любуется
вечерними сумерками, богатством  зимних красок. Мне тоже хочется побывать
в этой тихий деревне, подышать морозным воздухом».)

+2-3 ученических.

11. Письменная работа над созданием черновика
сочинения.

Этап рефлексии

Цель

Содержание

Оценка
результатов

деятельности

Учащиеся
могут определить свое место на лестнице успеха в освоении знаний и
практических навыков на данном уроке.

Сегодня
на уроке:

— Я
узнал…

— Я
научился…

— Я не
понял…

Информация о домашнем задании

Упражнение
учебника




В статье рассматривается образ Сократа в сатире Аристофана и соотнесение его с общекультурным представлением о Сократе. Выясняются причины негативной окраски Сократа в творчестве Аристофана.



Ключевые слова:



Сократ, Аристофан, воспитание, Облака, мыслильня, комедия.

Комедия «Облака» является лучшим произведением Аристофана, как можно проследить из высказывания самого автора [2, c.34]. Она наглядно демонстрирует сдвиг в сторону нового воспитания, который произошел в Древней Греции в V в. до н. э. Традиционное воспитание постепенно замещалось новым образованием, обучением наукам, которое продвигали софисты [5, c.114–139]. В этой статье мы рассмотрим, как представлен Сократ у Аристофана, обсудим методы Сократа, затем рассмотрим модель воспитания, предлагаемую самим автором комедии, и представим вывод, согласно которому окажется, что обвинения Аристофана не являются столь однозначными, какими они могут показаться на первый взгляд.

Напомним краткое содержание «Облаков». Земледелец Стрепсиад не желает выплачивать свои долги и идёт к Сократу в Мыслильню с целью научиться побеждать в спорах нечестным путём. Старик не является способным учеником, и вскоре вместо себя отправляет к мудрецам своего сына Фидиппида. Фидиппид, действительно, побеждает всех заимодавцев отца в споре, но потом демонстрирует полное неуважение к отцу, избивает и унижает Стрепсиада после их ссоры. Иронично, что концовка комедии вовсе не комедийная, а скорее трагическая. Стрепсиад осознаёт испорченность своего сына и сжигает Мыслильню. Аристофан показывает, что развращение сына простого земледельца произошло непосредственно из-за влияния Сократа и его философии.

Однако так ли это на самом деле? Изходя из текста комедии очевидно, что Фидиппид развращён ещё до его похода в Мыслильню. Он уже развращён, но ещё не искусен в этом. Фидиппид — причина долгов своего отца. Он не думает ни о своём роде, ни о своей земле, ни о своём отце. Он живет единой страстью к коням. Сын Стрепсиада хочет жить в роскоши, не думая ни о чем, кроме своих желаний. Он не скрывает своего безразличия к отцу, прямо говоря ему: «До тебя мне дела нет» [2, c.3]. Стрепсиад не справился со своей миссией родителя, в том виде, в котором её представляет Аристофан. В Фидиппиде нет ни уважения к старшим, ни скромности. Как я уже упоминал выше, Стрепсиад и Фидиппид оправились к Сократу с целью научиться обману. И их просьба была выполнена, Стрепсиад был счастлив, однако это счастье продлилось недолго. После того как в Мыслильне Фидиппид научился ловко изворачиваться и доказывать правильность безнравственных поступков, он использовал свои знания на отце — избил его, да ещё и убедил в правильности этого действия.

Итак, действительно ли Сократ виновен в итоговой развращённости юноши? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо определить образ Сократа в «Облаках» и рассмотреть, что представляет собой Мыслильня. Фигура Сократа предстаёт в начале комедии. Его образ гротескный и даже отталкивающий. Он висит в гамаке и «паря в пространствах, мыслит о судьбе светил» [2, c.15]. Сократ отрицает общепризнанных богов, он вводит новые божества (Облака, Эфир, Воздух), ведёт себя, на мой взгляд, надменно и гордо, например, при встрече он приветствует Стрепсиада, спрашивая: «Что, бедный человечишка?» [2, c.15]. В Мыслильне Сократ и его ученики занимаются разными науками: астрономией, геометрией, риторикой. Аристофан в сатирическом ключе высмеивает эти занятия и говорит об их бесполезности: «А вот недавно истина великая // Погибла из-за ящерицы. // В полночный час, исследуя движение // И бег луны, стоял он, рот разинувши. // Тут с крыши в рот ему наклала ящерка» [2, c.10]. При этом автор комедии дискредитирует научные дисциплины, сочетая их с такими абсурдными деяниями, как, например, измерение прыжка блохи. К слову, меня, как современного читателя, настораживает, что Аристофан не видит принципиальной разницы между научными дисциплинами, которые уже доказали свою ценность и полезность, и не несущими никакого смысла сомнительными действиями.

В ключевой момент сюжета, в агоне, на сцену выходят два метафорических одушевлённых персонажа Правда и Кривда. Правда представляет нам свои ценности: «Перед старшими с места учтиво вставать, поднимаясь при их приближенье. И почтительным сыном родителю быть, не грубить, не ворчать и не спорить <…> Учтивою кучкой по улице шли ребятишки тогда к кифаристу <…> Сельдерея до старших стянуть со стола не решались, ни лука головку» [2, c.61]. Кривда представляет свои: «Средь образованных затем меня прозвали Кривдой, // Что прежде всех решился я оспаривать законы, // И правду криво толковать, и побеждать неправдой» [2, c.67]. Их фразы позволяют мне сделать такую интерпретацию: Правда представляет из себя старое воспитание, мораль, честность; Кривда же — воплощение вседозволенности, человеческих желаний, обмана. Именно Кривда у Аристофана представляет новое воспитание: «Ты прелести новых наук // Перед юным раскрой» [2, c.62]. Фидиппид выбирает себе Кривду в качестве учителя, ведь у них ещё до обучения были схожие ценности и приоритеты. Любовь Фидиппида к роскоши и конным состязаниям очень близка к аморальному гедонизму, который пропагандирует Кривда: «Смотри ж теперь, мой юный друг, к чему приводит скромность // И скольких радостей себя из-за нее лишишь ты: // Жаркого, мальчиков, сластей, игры в костяшки, женщин! // Без этих сладостей, скажи, зачем и жить на свете?» [2, c.43]. Иными словами, Фидиппид нашёл в Мыслильне то, чего требовала его безнравственная натура.

Итак, мы видим, что изначально Сократ имеет дело с учеником, у которого отсутствуют понятия морали и нравственности. Чтобы понять в какой степени именно Сократ виновен в развращении юноши, нужно разобраться в его методах воспитания. Из комедии очевидно, что Аристофан не доволен тем, что для Сократа просьба Стрепсиада научить его сына обману является приемлемой. Ведь человек высоких моральных ценностей должен отказаться от такого предложения или попытаться перевоспитать юношу. Аристофан полностью дискредитирует доктрину Сократа, представляет мыслителя в качестве мошенника. Например, Сократ спрашивает у Стрепсиада: «Опиши мне самого себя, // Чтоб, нрав твой изучивши, мог надежнее // Уловками поближе подойти к тебе» [2, c.32]. Как известно, под этими словами кроется один из основных столпов метода Сократа — самопознание. Фраза «познай самого себя» [3, c.26] часто приписывается мудрецу. Многие современники Сократа, в частности Платон и Ксенофонт, высоко отзывались о созданном им философском методе [3, 4]. Чтобы продемонстрировать, что идеи Сократа актуальны и сегодня, я приведу цитату Е. Атанассов, профессора, которая уже долгое время работает в системе либерального образования. В своей статье, посвященной демократии и образованию в «Облаках», она пишет: «Можно даже сказать, что Мыслильня представляет собой современное либеральное образование, так как она включает в себя междисциплинарный курс обучения, направленный на усовершенствование персональных навыков обучающегося через стремление к обучению ради самого обучения» [1, c.63]. Такой разброс мнений, который включает и однозначно положительные по отношению к Сократу, вынуждает нас настороженно отнестись к интерпретациям Аристофана.

Почему же Аристофан так однозначен в своём осуждении методов Сократа? Для ответа на этот вопрос нужно прояснить, какова правильная модель обучения с точки зрения комедиографа. Аристофан солидарен только с одним персонажем «Облаков» — с Правдой. Устами Правды он и называет главные ценности его подхода к обучению: преемственность, учтивость, и скромность (см.выше). Как я уже отмечал, Правда выступает за старое воспитание: «Расскажу вам о том, что когда-то у нас воспитаньем звалось молодежи» [2, c.63]. Говоря о старом воспитании, историк литературы А. Соболевский в своей книге «Аристофан и его время» пишет: «Центр тяжести здесь (в старом воспитании) был в нравственности, а не в знании, старались сделать человека нравственным, а не образованным или ученым» [5, c.116]. Вот это и является самым важным для Аристофана: нравственность им ставится выше учености. Соболевский добавляет: «Аристофан с самого начала своей литературной деятельности принял на себя роль наставника своих сограждан и никогда уже не забывал ее» [5, c.87]. Это позволяет нам выдвинуть мысль о том, что Аристофан конкурирует с Сократом за роль наставника древнегреческого общества. Их главные цели воспитания отличаются, и в «Облаках» Аристофан демонстрирует оправданность своей позиции.

Вердикт Аристофана, напомню, весьма радикален. Мыслильни должны быть уничтожены, а Сократовская философия отвергнута. Однако, как уже было отмечено мною выше, сегодня обвинения Аристофана не кажутся нам однозначными. Сократ — новатор, как в реальной жизни, так и в «Облаках». Его методы обучения бросают вызов общепринятым, сильно расходятся с устоявшимся общественным мнением и в целях самого образования, и в пути его реализации. Для Сократа обучение — это приобщение к науке, в то время как для Аристофана — воспитание морали и нравственнсти. Впрочем, нельзя игнорировать многие из обвинений Аристофана. До того, как заниматься наукой, у человека обязательно должно сложиться «представление о хорошем и плохом», о моральных ценностях. В таком случае человек сможет сам контролировать себя, не позволяя себе уподобиться Фидиппиду и почерпнуть из свободного образования знания, противоречащие моральным ценностям. На мой взгляд именно последовательность обучения — сначала нравственного, затем научного —должна разрешить главный конфликт «Облаков».

Литература:

  1. Atanassow E. Democracy and education in Aristophanes’ Clouds: A sketch //Kronos. Philosophical Journal. — 2014. — Т. 3. — С. 58–67.
  2. Аристофан. Облака. СПб: Античная драматургия, 1983.
  3. Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993.
  4. Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1 Апология Сократа М.: Мысль, 1990
  5. Соболевский А. И. Аристофан и его время. — М.: Лабиринт, 2001. — С. 87, 116.

Основные термины (генерируются автоматически): старое воспитание, Кривда, мой взгляд, отец, Правда, роль наставника, уж, ценность.

Скачать эпизод целиком (mp3) | Слушать на Яндекс Музыке

Listen on Apple Podcasts

Listen on Google Podcasts

В новом выпуске своего подкаста Radio Eshkolot представляет премьеру сочинения Алексея Наджарова «Посвящение Густаву Малеру», а также его беседу с музыкальным критиком Алексеем Муниповым.

Какая философия жизни близка вам сочинение

Алексей Мунипов: — Добрый вечер, меня зовут Алексей Мунипов, с нами в гостях Алексей Наджаров, композитор, саунд-артист и медиахудожник, и сегодняшний выпуск этого подкаста посвящён оммажу Малеру, который вы услышите в конце нашего разговора. Но прежде, чем вы его услышите, мы хотели немножко поговорить про, собственно, оммаж как жанр, про его философию. Вот, есть какой-то известный композитор, а затем другой композитор создаёт ему нечто вроде музыкального подношения. У Алексея, очевидно, есть какая-то философия, с этим связанная, потому что, как минимум, я слышал ещё оммаж Фелдману, и он совсем другой. Вот, я хотел спросить, как ваши оммажи устроены?

Алексей Наджаров: — Добрый вечер. Наверное, я бы хотел начать с благодарности проекту «Эшколот» за предложенную возможность — уже, как получилось, две возможности — сделать оба эти проекта, и для меня это была очень интересная возможность найти для себя способ взаимодействия с материалом, с моим восприятием автора. И, собственно, я плавно перехожу к ответу на этот вопрос, потому что я не могу сказать, что у меня есть какая-то готовая, скажем так, в кавычках, философия, готовая модель для работы, и мне… самое интересное, что мне было — это найти для себя возможность взаимодействовать с чужим материалом, которая мне, ну не скажу, «не близка», но есть определённая дистанция, с которой мне было интересно поработать. Пожалуй, вот это — самый короткий возможный ответ, я попробую добавить какие-то детали дальше.

А.М.: — Ага, то есть ключевое слово — дистанция?

А.Н.: — Пожалуй. Взаимодействие. Дистанция и взаимодействие.

А.М.: — Вообще у этой идеи есть некая довольно длинная история, то есть композиторы на протяжении веков часто каким-то образом отсылали к творчеству других композиторов. Это происходило очень разными способами. Раньше можно было легко цитировать, и часто это происходило совершенно, как бы, до появления авторского права музыку одного композитора можно было услышать у другого, это не всегда даже как-то специально оговаривалось. Потом это начало оговариваться специально, то есть были вещи, которые отсылали уже напрямую к каким-то другим композиторам. И, скажем, в XX веке эта форма от формы цитирования или, там, вариаций, или рефлексий, в XX веке очень много примеров того, как композиторы музыкально размышляют над творчеством им близких композиторов. Ну, скажем, там у Бриттена есть размышления над песней Доулэнда, которые у нас, поскольку это reflections переводят как «отражения», что поэтически как бы красивее, но не очень верно, хотя отражения — это тоже способ каким-то образом соотнестись с этим материалом, и очень часто этот материал становится чем-то вроде холста или кирпичей, какого-то базового материала, из которого ты можешь выстроить что-то совершенно своё. Когда вы сочиняете там, не знаю, оммаж Малеру, смотрите ли вы на то, как что-то подобное делали композиторы до вас?

А.Н.: — Окей, простой ответ будет «нет». Собственно, мне и как раз было интересно найти для себя возможность сделать это как-то по-другому. Я могу здесь поговорить, пожалуй, о работе, посвящённой Малеру, которая сильно связна, собственно, с электроникой и с самой идеей о сэмплировании, которая добавляет какое-то другое измерение в уже давно сформировавшуюся схему использования чужого материала, когда у нас есть звуковой материал, который не совсем является тем же самым, чем являются написанные ноты, это уже какой-то, ну, какая-то следующая итерация уже, то что сделано не только автором, а исполнителями и так далее. И когда это используется уже с этой точки, у нас появляются новые координаты того, как мы с этим взаимодействуем.

Собственно, почему я об этом говорю — идея, которая у меня была в пьесе-посвящении Малеру связана с подобным способом работы. У нас были сохранившиеся 24 такта из второй части фортепианного квартета: они сильно растянуты во времени, и мне было интерес но поработать с, скажем так, с тем, что находится внутри звука, ну, внутри самого звука, между теми событиями, которые у нас есть уже зафиксированные. И в каком-то смысле выбранный способ работы, да, то есть это такая отправная точка для меня, в которой мне было интересно найти, что получится. То есть, это не само, скажем так, сообщение, не то, что я хочу продемонстрировать этот способ работы и обозначить его как важный элемент, а это какая-то отправная точка, в которой мне было интересно найти внутри то, что меня же удивит в какой-то момент. Вот, и сам этот способ работы — он очень сильно завязан на, ну, скажем так, новых технологических вещах.

А.М.: — А вам было важно, чтобы слушатель в этом оммаже Малеру опознал, собственно, что это оммаж Малеру, а не кому-то ещё? Потому что, конечно, вот при таком технологическом подходе, да, можно очень легко забуриться в гранулярный синтез и в звук, что очень любят электронщики, это можно сделать с кем угодно, и, в общем, непонятно тогда, почему это оммаж Малеру, а не кому-то ещё.

А.Н.: — Я поставил какое-то ограничение для себя по тому, насколько я ухожу от этого исходного материала, технологически даже, и не то чтобы я ставил задачу, что это должно быть обязательно узнаваемым, но в моём представлении выбранный способ, ну, выбранная степень того, насколько это далеко уходит от исходного звука, она, мне кажется, даёт какую-то возможность его распознать. Собственно, которая, мне кажется, достаточной.

А.М.: — То есть корректно будет описать эту работу, что вы взяли 24 такта Малера, растянули их и начали вглядываться внутрь как бы, в то, что между звуками. То есть то, что совершенно невозможно сделать, собственно, слушая Малера живьём, да?

А.Н.: — Да. Я вспомнил шутку про двадцатый год, про самоизоляцию, то, что ноты тоже изолировались на какое-то расстояние друг от друга. Ну, здесь даже не то чтобы мне хотелось бы обратить внимание на то, что происходит конкретно в звуке между событиями, да, то есть это не столько замедление звука, сколько попытка взглянуть на саму структуру.

Мне было интересно найти между отдельными звуками не то, что происходит в смысле самого звука как носителя, как медиа, а интересно было обратить внимание на то, что происходит с музыкальной формой, которая вышла из процесса развития гомофонно-гармонического склада, и попытаться увидеть те — ну, услышать, соответственно — те вещи, которые сложились как что-то очень привычное, и при этом они настолько мне кажутся интересными и потерянными в этой привычности, что мне было бы интересно использовать в общем-то достаточно по-своему понятный способ замедления, чтобы попытаться их разглядеть, услышать в новой ситуации и, наконец, обратить внимание.

А.М.: — Я боюсь, что на фразе «что-то, исходящее из гомофонно-гармонического склада» мы потеряли просто половину слушателей, давайте объясним, что это значит.

А.Н.: — История развития европейской музыки так или иначе, если попытаться это уложить в одну-две минуты — очень большая часть этой истории отводится к тому, что мы называем… гомофонно-гармоническому складу, когда у нас есть сложившаяся система в виде того, что называется тональностью, взаимоотношение вертикали аккордов между собой, определённое устройство фактуры, это наличие определённых компонентов мелодии, басовой линии, голосов, которые вместе не сильно самостоятельные, а работают, опять же, на существование гармонии. И так вышло, что европейская музыка, условно говоря, после Баха, так или иначе проходит процесс становления, развития и деконструкции вот этого самого гомофонно-гармонического склада в… ну, к началу XX века. Именно музыкальное время очень сильно связано с теми свойствами, которые уникальны исключительно для этой системы: это достаточно явная и очень сильная иерархичность и возможность… и определённая подвижность. Как это уместить в полторы минуты я не очень понимаю, потому что надо рассказывать про равномерно темперированный строй, про то, что у нас есть тональности, которые равны между собой, потому что они одинаково звучат, а в, скажем так, условно, до этого было по-другому, но так или иначе момент, на который я хочу обратить внимание и, собственно, то, что я хотел обратить внимание в музыке, оно связано именно с тем, что временной аспект по-своему связан с гармоническим, звуковысотным.

Вернёмся, опять же, к пьесе, чтобы это объяснение было к тому, что я там хотел сказать, определённая структура времени, определённая даже синтаксически, ну, собственно, синтаксические вещи, связанные со временем — они стали возможными и, в общем-то, ну не то что вышли, но появлялись и изменялись в тесной связке с тем, как устроен гармонический и звуковысотный язык. И, собственно, именно поэтому мне хотелось поменять временную шкалу, попробовать сделать так, чтобы у нас была возможность вот эти процессы услышать по-другому и что-то из этого найти для себя нового.

А.М.: — Как вам кажется, что у Малера происходит со временем, что мы можем сказать про Малеровское время?

А.Н.: — Так… Ну, чтобы совсем коротко…

А.М.: — Ну не обязательно совсем коротко, потому что разговор про время не может быть коротким.

А.Н.: — Ну, мне кажется, здесь должна быть комплиментарность, то есть, если бы мы говорили про музыку, которая… если бы мы говорили про Веберна, то это должено было быть очень… долгий разговор, если мы говорим про Малера с его, в общем-то, скажем так, самыми масштабными формами на тот… на то время. Мне интересна видимость простоты той временной структуры, которая образуется, при этом её внутреннее устройство — оно достаточно сложное и достаточно развёрнутое, видимо, я могу это сформулировать таким образом.

А.М.: — А для вас субъективное время Малера равно реальному, то есть для вас он быстрее течёт, чем он на самом деле по часам проходит или наоборот кажется, что гораздо дольше?

А.Н.: — Интересный вопрос, он мне интересен тем, что я мало задумывался как раз на предмет того, насколько я слежу за часами в процессе прослушивания. Не знаю, может быть, я бы ответил так, что как раз время и является неким сообщением, тем, что можно услышать, мы слушаем не только, а, может быть, мы не слушаем ноты, а мы слушаем время. Так или иначе.

А.М.: — Разговаривая про этот оммаж, мы много обсуждали то, как вы использовали структуру Малеровского произведения, его время, но у музыки есть ещё некоторая эмоциональная сторона, это то, что мы чувствуем непосредственно. Структуру очень многие не могут проанализировать, и не должны, а эмоции от музыки какие-то получают всегда люди. Мне было интересно, имели ли вы в виду в принципе этот пласт, потому что вот, например, ваш оммаж Фелдману, для меня он звучит гораздо мрачнее, чем, собственно, музыка Фелдмана, которая, в общем, довольно отрешённая такая, то есть это просто звуки, звуки без истории, как говорил Фелдман в какой-то момент.

А.Н.: — Моё внимание не сосредоточено на том, чтобы достичь какую-то эмоцию, я не пытался стать другим человеком, просто мне было интересно повзаимодействовать с составляющими, да, с компонентами музыкального языка. И результат — он, опять же, связан с ну, каким-то своим внутренним, ну, процессом, да, не то чтобы с желанием сделать более мрачно, а просто то, что для меня собралось, получилось вот таким. Про что я точно могу сказать — это про то, что у меня не было цели сделать какую-то определённую конкретную эмоцию, и поэтому она в каком-то смысле, ну, она не то чтобы случайна, да, но она такая… она не случайна как раз, она собрана из каких-то факторов, но она такая, какая есть. То, что в этой музыке можно услышать — это результат… и, более того, он, мне кажется, он, опять же, будет индивидуальный, с какими-то вариантами для каждого, поэтому  я точно не хочу заранее что-то предполагать и, так или иначе, ограничивать.

А.М.: — А как оммаж Фелдману как устроен? Там вы как решали эту задачку?

Алексей Наджаров. Hommage to Morton Feldman (Илья Рубинштейн, виолончель; Алексей Наджаров, лайв-электроника)

А.Н.: — Здесь вот какой момент, это пока самая крупная моя пьеса по времени, пьеса, которая идёт достаточно большой временной промежуток, где мне было интересно взять какие-то, скажем так, способы работы, которые, мне кажется, характерны для Фелдмана, да, и попробовать найти свой способ взаимодействия с ними. Более того, так как это также пьеса с электроникой — просто поискать то, что мне интересно в таком электронном взаимодействии инструмента с лайв-обработкой, и посмотреть, что я могу сделать из этого взаимодействия на таком большом промежутке времени, как я могу выстроить.

А.М.: — А как вы эти элементы фелдмановские выбирали, то есть что вы взяли из его музыки, на чём вы потом строили это здание?

А.Н.: — Как это сформулировать… Некоторая повторность, которая постоянно обновляется. И, собственно, моя попытка выстроить структуру, которая всё время, так или иначе, повторяема, и при этом не повторяема, потому что она каждый раз… каждый раз происходит обновление, обновление происходит в разных слоях структуры и, собственно, есть какая-то видимость этого процесса, да, есть какая-то видимость того, что это повторяется, есть то, как эта структура собирается из компонентов, и она начинает свою достаточно медленно развёрнутую жизнь.

А.М.: — Если вернуться к вопросу про эмоции — вам важны свои личные отношения с этими композиторами, ну, то есть, вы любите композитора Малера и композитора Фелдмана, или это вообще не должно… мы не должны про это знать, а вы не должны про это думать?

А.Н.: — Если бы я понимал, что композитор мне совсем не близок, я бы не стал пробовать, потому что, скорее всего, результат меня бы в первую очередь бы и не устроил. Я прям не могу сказать, это как вот мой самый любимый композитор ни про одного, но это те авторы, которые мне очень интересны определёнными составляющими, и мне это было интересно. То есть ну, вообще я в принципе не назову одного и даже, ну, то есть, вот там, хорошо, там, двадцать-то фамилий я назову, но это очень странный ответ будет на вопрос про любимых композиторов. Вот. Поэтому… именно поэтому я не могу сказать ни про одного ни про другого, что вот, любимый композитор и всё. Но, так или иначе, естественно, это та фигура, которая мне интересна. И те вещи, которые существуют в музыкальном языке, которые очень особенные, уникальные относительно других и просто как отдельное явление. Без них не было бы моего интереса и понимания, что я хочу с этим что-то делать, и что-то может получиться.

А.М.: — Вы когда сказали про оммаж Малеру и про то, что вы использовали сэмплы, да, это тоже уже традиция в электронной музыке довольно долгая, не вообще традиция сэмплирования, которая понятно, что… а традиция вот выдернуть сэмпл из какого-то контекста, именно академической музыки и погрузить его в какой-то другой. Этим занимался и Кейдж, и было движение, которое называлось Plunderphonics, People Like Us, Джон Освальд, эти люди, да. И это всегда было довольно резкое для постороннего человека и циничное как бы использование этих семплов было ощущение, что они как бы, ну глумятся над классической музыкой, да, используют их таким образом, что стряхнуть с неё, не знаю, пыль веков, чтобы убрать вот этот ореол как бы некоторой высокой элитарной музыки, ну вообще они как бы пытаются немножко попинать ногами, но любовно, да. В вашем оммаже этого нет, безусловно, мне кажется. Но любопытно, что путь этой традиции пройден. То есть сейчас так особо не делают. То есть нельзя сказать, что много народу по-прежнему пинают пластинки с классической музыкой и из них что-то цинично вырезают.

А.Н.: — Кстати, очень интересный вопрос, собственно, я упомянул сэмплирование как раз именно что действительно с другой стороны, потому что для меня важен факт того, что сам вот этот процесс, что мы берём готовый звуковой фрагмент, он уже нас ставит в новые условия, то есть мне не нужно никакое отношение с этой музыкой, да, с самим материалом, мне не нужно… мне не нужны какие-то действия по поводу того, как я это делаю, я уже нахожусь в той ситуации, которую мне даёт, собственно, ну вот, устройство носителя звука, что ли, скажем так, да.

А.М.: — Ага.

А.Н.: — То, что мне даёт форма существования звука в фиксированном виде. Вот. Более того, там это не то чтобы сэмплирование напрямую, это сделано при помощи инструментов и их обработки. И, на мой взгляд, это ещё добавляет какой-то свой, ну, какой-то такой дополнительный зазор того, что происходит между материалом и тем, как это реализуется. И даёт ещё какие-то дополнительные возможности для взаимодействия. Вот. Но, так или иначе, да, я сэмплирование упомянул именно потому что для меня это возможность нахождения в другой ситуации, которой, вроде бы, тот же самый материал, который мы привыкли воспринимать изнутри, мы привыкли, что мы слушаем запись и мы как будто бы находимся в ней внутри, а тут мы оказываемся снаружи, у нас есть запись, и запись как отдельный объект, а уже внутри этой записи действительно тот материал, о котором мы говорим. Собственно, это существует в виде написанных нот с дополнительными, скажем так, деталями, которые мне кажутся важными для того чтобы приблизиться к вот этой задаче, которую я обозначил, попытаться посмотреть вглубь той структуры, которая уже есть. И это ноты, которые исполняются исполнителями с лайв-электроникой, и они вместе взаимодействуют с тем звуком, который они производят и который обрабатывается в реальной времени.

А.М.: — А с кем, с каким композитором вам было проще или любопытнее работать, с Малером или с Фелдманом?

А.Н.: — Хороший вопрос. На самом деле…

А.М.: — Можно спросить, с каким сложнее. Что то же самое, но с другой стороны.

А.Н.: — Самое сложное для меня — именно сама идея сравнения, потому что я вообще не думал, что это можно будет потом рассказывать об этих двух пьесах вместе и пытаться сравнивать. Оба проекта были для меня очень интересные, и в каждом я нашёл для себя много нового, и никак не хочу расставлять и делать какие-то приоритеты, и так далее.

А.М.: — Ага. Ну что же, сейчас у слушателей будет возможность наконец-то послушать этот Малеровский оммаж. Если хотите что-то добавить перед началом, то есть как-то дополнительно слушателю ещё что-то досказать или как-то его подготовить, то сейчас самое время;

А.Н.: — Чаще всего, и в этот раз, я думаю, я поступлю так же, мне совершенно не хочется давать слушателю какой-то конкретный способ прослушивания и давать какие-то рекомендации, извините, комментарии, мне как раз интересно то, что, ну… интересно, опять же, вернусь к началу, что мне интересно взаимодействие, в данном случае — мне интересно, как слушатель будет слушать и взаимодействовать с тем, что есть.

А.М.: — Ну что же, тогда приятного прослушивания, спасибо Алексею за эту беседу.

А.Н.: — Спасибо, спасибо.

Концертная премьера сочинения Алексея Наджарова «Приношение Густаву Малеру»

Исполняет Contemporary Music Company:
Павел Домбровский – фортепиано
Илья Рубинштейн – виолончель
Сергей Полтавский – альт
Федор Безносиков – скрипка
Алексей Наджаров – электроника

Скачать аудиофайл с записью «Посвящения Густаву Малеру»

Какая философия жизни близка вам сочинение

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Adblock
detector